БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
На правах рукописи
УДК 347.124 (476)

Злоупотребление гражданским правом

Диссертация на соискание ученой степени
кандидата юридических наук
Оглавление
Перечень сокращений и (или) условных обозначений
Введение
Общая характеристика работы
Глава 1 Эволюция представлений о злоупотреблении гражданским правом
1.1 Аналитический обзор литературы по теме диссертации
1.2 Зарождение и развитие представлений о злоупотреблении гражданским правом
Глава 2
Правовая природа представления гражданским правом
2.1 Запрет злоупотребления гражданским правом в системе принципов гражданского права
2.2 Злоупотребление гражданским правом в системе противоправных действий
Глава 3 Состав и гражданско-правовые последствия злоупотребления гражданским правом
3.1 Поведение как признак злоупотребления гражданским правом
3.2 Вред и причинно-следственная связь между поведением и вредом как признаки злоупотребления гражданским правом
3.3 Вина как признак злоупотребления гражданским правом
3.4 Гражданско-правовые последствия злоупотребления гражданским правом
Заключение
Библиографический список
Приложения
ПЕРЕЧЕНЬ СОКРАЩЕНИЙ И (ИЛИ) УСЛОВНЫХ ОБОЗНАЧЕНИЙ
БССР
Белорусская Советская Социалистическая Республика (до 5
декабря 1936 г. — Белорусская Социалистическая Советская
Республика)
ВкЛ
Великое княжество Литовское
ГГУ
Гражданское уложение Германии от 18 августа 1896 г.
ГК
Гражданский кодекс Республики Беларусь от 7 декабря 1998 г.
Сенат
Гражданский Кассационный Департамент Правительствующего Сената
ГУ
Гражданское уложение
ОДО
Общество с дополнительной ответственностью
ООО
Общество с ограниченной ответственностью
РСФСР
Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (до 5 декабря 1936 г. — РоссийскаяСоциалистическая Федеративная Советская Республика)
РФ
Российская Федерация
СЗГ
Законы Гражданские (Свод законов Российской империи: т. X, ч. 1): по официальному изданию 1857 г.
СССР
Союз Советских Социалистических Республик
ФГК
Гражданский кодекс Франции от 21 марта 1804 г.
ШГУ
Швейцарское гражданское уложение от 10 декабря 1907 г.
ВВЕДЕНИЕ

Злоупотребление гражданским правом представляет собой сложное явление и принадлежит к числу правовых понятий, полемика в отношении которых с течением времени не прекращается. В теории отсутствует единый подход к решению вопросов, влияющих на понимание этого явления, в том числе о признаках, формах и правовых последствиях злоупотребления гражданским правом, его особенностях как правового поведения. При этом иногда даже возможность определить злоупотребление гражданским правом в силу его многогранности ставится под сомнение [2, с. 113; 572, с. 394]. В юридической литературе не оспаривается лишь детерминированность проблемы злоупотребления правом свободой усмотрения управомоченного лица [31, с. 51; 261, с. 11; 455; 462, с. 80].

Значительное количество теоретических вопросов вызывает проблемы применения на практике п. 1 ст. 9 ГК, в соответствии с которым «не допускаются действия граждан и юридических лиц, осуществляемые исключительно с намерением причинить вред другому лицу, а также злоупотребление правом в иных формах» [99]. Соответствующую норму отечественные судебные органы начинают применять при разрешении судебных споров и признавать те или иные действия злоупотреблением гражданским правом спустя почти 10 лет после принятия ГК. Однако это связано не с возникновением ситуаций, ранее не встречавшихся в практике, а с изменением их правовой оценки. При этом такое изменение правовой оценки не согласуется с подходом, господствовавшим в советский период: запрету злоупотребления правом не должно придаваться непосредственное значение при правоприменении, а злоупотребление гражданским правом объединяет ряд гражданских правонарушений, прямо предусмотренных законом [130, с. 68].

Имеющиеся случаи применения указанной нормы в белорусской судебной практике показывают, с одной стороны, попытку судов найти единые основания для квалификации злоупотребления правом, а, с другой, отсутствие единообразия взглядов относительно наличия злоупотребления правом в сходных ситуациях [368; 369; 370; 372; 374; 431; 438]. Кроме того, наблюдается различное толкование п. 2 ст. 9 ГК, в соответствии с которым последствием злоупотребления правом может стать отказ лицу в защите принадлежащего ему права [381; 434].

Зарубежная практика также свидетельствует об отсутствии единого подхода к разрешению вопроса о наличии злоупотребления гражданским правом [20, с. 2; 145, с. 140]. Так, например, в российской судебной практике нет единства позиций по различным вопросам, в том числе о возможности признать злоупотреблением правом (при наличии каких-либо обстоятельств) требование участника хозяйственного общества о предоставлении информации о деятельности общества [378; 413], голосование участника хозяйственного общества определённым образом [328; 330; 397; 412], продажу имущества по заведомо заниженной цене [333; 415].

Отсутствие законодательных ориентиров, позволяющих правоприменителю отграничивать осуществление гражданского права от злоупотребления им, может явиться причиной двух крайностей.

С одной стороны, может иметь место неиспользование запрета злоупотребления гражданским правом в качестве непосредственного регулятора общественных отношений и, по сути, допущение злоупотребления гражданским правом. Отсутствие в соответствующих случаях правовой реакции со стороны суда может привести к социальной напряжённости, падению авторитета судебной власти, правовому нигилизму [82, с. 54; 201, с. 93; 237, с. 47].

С другой стороны, запрет злоупотребления гражданским правом может использоваться произвольно, в отсутствие надлежащих оснований, что может привести к возвращению к подходу советского периода о господстве государственного контроля над поведением субъектов гражданского права, повлечь «целый ряд роковых для частных лиц и небезопасных для самой устойчивости гражданских прав ошибок» [153, с. 320]; поставить «под угрозу твёрдость и устойчивость всего имущественного оборота Республики» [16, с. 892].

При этом следует отметить, что такие чёткие ориентиры отсутствуют и в белорусской цивилистической науке, так как комплексные исследования по соответствующей теме в Республике Беларусь до настоящего времени не проводились.

Указанные обстоятельства обусловили выбор темы исследования и его направленность на выявление признаков и форм злоупотребления гражданским правом, установление его правовой природы, выработку рекомендаций по совершенствованию правового регулирования запрета злоупотребления гражданским правом и применению ст. 9 ГК. На необходимость разрешения этих вопросов неоднократно обращалось внимание и в доктринальных источниках [45, с. 207; 70, с. 40; 190, с. 435; 323, с. 4; 461, с. 48].

Изложенное свидетельствует об актуальности диссертации, теоретической и практической значимости её выполнения.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Связь работы с научными программами (проектами), темами Тема диссертации соответствует пп. 11.4 п. 11 «Теоретические и прикладные основы эффективного функционирования национальной правовой системы в контексте приоритетов социально-экономического развития Республики Беларусь» Перечня приоритетных направлений научных исследований Республики Беларусь на 2011−2015 гг., утверждённого постановлением Совета Министров Республики Беларусь от 19 апреля 2010 г. № 585, и п. 73 «Применение норм гражданского права: вопросы теории и практики», п. 74 «Теоретические проблемы правового регулирования осуществления и защиты прав участников гражданских правоотношений» Перечня актуальных направлений диссертационных исследований в области права на 2012−2016 гг., утверждённого решением Межведомственного совета по проблемам диссертационных исследований в области права 5 сентября 2012 г.

Результаты диссертационного исследования отвечают требованиям Концепции совершенствования законодательства Республики Беларусь, одобренной Указом Президента Республики Беларусь от 10 апреля 2002 г. № 205. Цель и задачи исследования

Цель исследования состоит в том, чтобы выявить и разрешить теоретические и практические вопросы, связанные с определением понятия, правовой природы, форм и последствий злоупотребления гражданским правом.

В соответствии с указанной целью в настоящем исследовании были поставлены следующие взаимосвязанные задачи:

 — сформулировать теоретико-правовую модель злоупотребления гражданским правом и определить особенности её проявления в Республике Беларусь;

 — выявить специфику противоправности злоупотребления гражданским правом;

 — определить неотъемлемые признаки злоупотребления гражданским правом и выработать на их основе дефиницию злоупотребления гражданским правом; - установить наиболее распространённые формы злоупотребления гражданским правом;

 — предложить правовые последствия, наступающие в результате злоупотребления гражданским правом;

 — разработать рекомендации по совершенствованию правового регулирования запрета злоупотребления гражданским правом и его правовых последствий.

Научная новизна исследования заключается в том, что автором сформулирована теоретико-правовая модель злоупотребления гражданским правом и определены особенности её проявления в Республике Беларусь; выявлена специфика противоправности злоупотребления гражданским правом; определены неотъемлемые признаки злоупотребления гражданским правом; сформулировано отличающееся от имеющихся в науке определение понятия «злоупотребление гражданским правом»; установлены наиболее распространённые формы злоупотребления гражданским правом; сделаны научно обоснованные предложения по совершенствованию правового регулирования запрета злоупотребления гражданским правом и его последствий (Приложение А); разработаны методические рекомендации по применению ст. 9 ГК (Приложение Б).

Объектом исследования являются общественные отношения, возникающие вследствие злоупотребления гражданским правом.

Предметом исследования выступают положения правовой доктрины, нормы гражданского законодательства Республики Беларусь и зарубежных стран, регулирующие отношения по поводу злоупотребления гражданским правом, а также практика их применения.

Положения, выносимые на защиту:

1. Теоретико-правовая модель злоупотребления гражданским правом в виде совокупности следующих элементов: существование субъективных гражданских прав; отрицание их абсолютного характера; возможность оценки поведения на основании не только норм положительного, но и естественного права; возможность использования нравственных ценностей при правовой оценке поведения; исключительная цель причинить вред как основа недопустимости одного из проявлений злоупотребления гражданским правом.

Указанная модель, сформулированная впервые в юридической литературе, позволяет объяснить разнообразие взглядов на сущность злоупотребления гражданским правом, наличие в различные исторические периоды и в разных государствах отличающихся друг от друга представлений о правовой регламентации запрета злоупотребления гражданским правом, может быть использована при систематизации существующих подходов к пониманию злоупотребления гражданским правом.

2. Особенности проявления теоретико-правовой модели злоупотребления гражданским правом в Республике Беларусь, выражающиеся в следующих положениях: возможность защиты интересов участников гражданских правоотношений вне зависимости от их противоречия интересам иных участников гражданских правоотношений, общественным и государственным интересам; возможность оценки поведения на основании принципов гражданского права; возможность оценки поведения на основании нравственно-

правовых ценностей; признание поведения одного участника гражданских правоотношений злоупотреблением гражданским правом влечёт признание права за другим участником таких правоотношений; цель причинить вред может свидетельствовать о злоупотреблении гражданским правом тогда, когда из обстоятельств дела следует, что осуществление гражданского права не может иметь другой цели.

Особенности проявления теоретико-правовой модели злоупотребления гражданским правом в Республике Беларусь, сформулированные впервые, позволяют определить направления совершенствования законодательства и развития правоприменительной практики по пресечению различных проявлений злоупотребления гражданским правом.

3. Авторская дефиниция злоупотребления гражданским правом как осуществления гражданского права в виде действия или бездействия, приводящего к умышленному или неосторожному причинению вреда правам или законным интересам другого лица и существенному нарушению одного из нравственно-правовых принципов гражданского права (добросовестности, разумности и др.).

Предложенная дефиниция содержит неотъемлемые признаки злоупотребления гражданским правом: осуществление гражданского права в виде действия или бездействия; вред правам или законным интересам другого лица; существенное нарушение нравственно-правового принципа гражданского права; причинно-следственная связь между осуществлением гражданского права и вредом правам или законным интересам другого лица и существенным нарушением нравственно-правового принципа гражданского права; отношение к последствиям — умышленное или неосторожное. Совокупность названных признаков впервые рассматривается как необходимое и достаточное основание для квалификации злоупотребления гражданским правом.

Признаки злоупотребления гражданским правом, отражённые в сформулированном определении, позволяют при развитии отношений выявлять непоименованные в законодательстве формы злоупотребления гражданским правом и пресекать их в процессе правоприменения.

4. Специфика противоправности злоупотребления гражданским правом, заключающаяся в следующем: осуществление гражданского права как действие (бездействие), входящее в состав злоупотребления гражданским правом, является правомерным, и лишь из последствий, к которым оно приводит (вред правам или законным интересам другого лица, существенное нарушение одного из нравственно-правовых принципов гражданского права), следует его противоправность. Цель, способ и иные признаки поведения, не относящиеся к последствиям, могут свидетельствовать о злоупотреблении гражданским правом только тогда, когда их наличие предполагает соответствующие последствия.

Новизна сделанного вывода состоит в указании на особенности злоупотребления гражданским правом, определяющие его место в системе противоправных деяний. Таким образом показывается сущностный аспект исследуемого явления, учёт которого способствует правильному определению случаев злоупотребления гражданским правом.

5. Перечень наиболее распространённых форм злоупотребления гражданским правом, включающий в себя:

1) осуществление гражданского права при нарушении управомоченным лицом установленной законом или договором обязанности не действовать в противоречии с интересами другого лица, вызывающее причинение вреда правам или законным интересам другого лица;

2) осуществление гражданского права, приводящее к нарушению равенства участников правоотношений, предполагающих равенство для определённой группы лиц, и причинению вреда правам или законным интересам другого лица;

3) осуществление гражданского права, выражающееся в уклонении без разумных причин от совершения определённого действия, если в результате такого уклонения другое лицо не может реализовать своё право (свой законный интерес) или нарушает требования законодательства;

4) осуществление гражданского права, противоречащее предшествующему поведению, а также прежнему письменному заявлению, на которые другая сторона могла обоснованно полагаться, и причиняющее вред правам или законным интересам другого лица;

5) осуществление гражданского права, несмотря на грубое нарушение своих обязанностей, причиняющее вред правам или законным интересам другого лица; 6) осуществление гражданского права путём использования способов защиты нарушенных прав, когда такое осуществление права не позволяет защитить права или законные интересы управомоченного лица, но причиняет вред правам или законным интересам другого лица;

7) осуществление гражданского права в противоречии с его назначением, приводящее к конкретному результату для управомоченного и причиняющее вред правам или законным интересам другого лица, тогда, когда результат, получаемый управомоченным, можно характеризовать как малозначительный по сравнению с причиняемым другому лицу вредом;

8) осуществление гражданского права, если оно не может иметь другой цели, кроме как причинение вреда другому лицу.

Перечень наиболее распространённых форм злоупотребления гражданским правом, сформулированный впервые в юридической литературе, упрощает квалификацию злоупотребления гражданским правом и облегчает защиту прав и законных интересов лиц от злоупотребления гражданским правом.

6. Предложения по совершенствованию правовой регламентации запрета злоупотребления гражданским правом в виде изложения ст. 9 ГК в новой редакции, включающей новое наименование статьи «Запрет злоупотребления гражданским правом»; открытый перечень наиболее распространённых форм злоупотребления гражданским правом; указание на возможность при защите от злоупотребления гражданским правом использовать способы защиты прав, предусмотренные в ст. 11 ГК (проект Закона Республики Беларусь с новой редакцией ст. 9 ГК — Приложение А).

Предлагаемая редакция предполагает изменение наименования ст. 9 ГК (с «Пределы осуществления гражданских прав» на «Запрет злоупотребления гражданским правом»); включение в статью семи новых форм злоупотребления гражданским правом; изложение в новой редакции единственной в настоящее время законодательно закреплённой формы злоупотребления гражданским правом; указание на возможность лица, потерпевшего от злоупотребления гражданским правом, для защиты своих прав и законных интересов использовать способы защиты прав, предусмотренные в ст. 11 ГК.

Изложение ст. 9 ГК в новой редакции обеспечит согласованность наименования и содержания статьи, снизит вероятность произвольного толкования нормы, запрещающей злоупотребление гражданским правом, повысит её эффективность, создаст возможность защиты лиц, потерпевших от различных проявлений злоупотребления гражданским правом, а также будет способствовать обеспечению единообразия судебной практики.

Личный вклад соискателя учёной степени

Диссертационное исследование выполнено автором лично, без участия других лиц.

В результате проведённых исследований сделаны самостоятельные выводы теоретического и прикладного характера, нашедшие своё отражение в положениях диссертации и публикациях автора.

Апробация диссертации и информация об использовании её результатов Основные положения и результаты исследования освещены в опубликованных работах автора, докладывались и обсуждались на 12 научных республиканских и международных конференциях, в том числе на Международной научно-практической конференции, посвящённой 100-летию МГУ им. А. А. Кулешова «Актуальные проблемы социально-гуманитарных наук» (Могилёв, 2013), VIII Международной научно-практической конференции студентов и аспирантов «Межсистемные и межотраслевые связи в правовой сфере», посвящённой памяти профессора Казанского университета М. Ю. Челышева (Казань, 2013), Международной конференции студентов, аспирантов и молодых учёных «Ломоносов-2014» (Москва, 2014), Международной научной конференции студентов, магистрантов и аспирантов «Право и государство: история, современность, перспективы развития» (Минск, 2014), Международной научно-практической конференции «Правовое регулирование осуществления и защиты прав физических и юридических лиц», посвящённой 90-летию профессора В. Ф. Чигира (Минск, 2014), Международной научно-практической конференции «Проблемы правопонимания и правоприменения в прошлом, настоящем и будущем цивилизации» (Минск, 2016). При этом на ряде международных конференций представленные доклады отмечены грамотами, дипломами.

Отдельные результаты исследования используются при проведении обучающих семинаров, в учебном процессе, при написании методических рекомендаций в сфере правоприменительной деятельности, при проведении криминологической экспертизы проектов законов, иных актов законодательства, что подтверждается соответствующими актами о практическом использовании результатов исследования.

Опубликование результатов диссертации

Основные положения диссертационного исследования отражены в 19 публикациях автора, в том числе в 1 монографии (10,39 авт. л.), 8 статьях в научных изданиях, включённых в перечень изданий для опубликования результатов диссертационных исследований (4,15 авт. л.), 4 статьях в сборниках научных трудов (0,73 авт. л.), 6 материалах конференций (0,71 авт. л.).

Структура и объём диссертации

Диссертация состоит из введения, общей характеристики работы, трёх глав, включающих восемь разделов, заключения, библиографического списка, двенадцати приложений. Выбранная структура диссертационного исследования обусловлена необходимостью систематизации имеющегося обширного материала и всестороннего освещения вопросов, связанных со злоупотреблением гражданским правом.

Библиографический список приведён на 50 страницах, включает 597 использованных источников и список публикаций соискателя по теме диссертации. Приложения занимают 22 страницы. Количество страниц в диссертации равно 228.


ГЛАВА 1

ЭВОЛЮЦИЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИИ ГРАЖДАНСКИМ ПРАВОМ

1.1 Аналитический обзор литературы по теме диссертации


Проблематика злоупотребления гражданским правом, несмотря на появление формулировки «злоупотребление правом» в отечественном гражданском законодательстве сравнительно недавно, не является новой для юридической мысли. Однако, хотя для исторического развития большинства явлений характерно движение от самых простых форм явления к его современному состоянию, самому сложному и наиболее развитому [495, с. 379], существующая неопределённость этого понятия не позволяет признать его современное состояние закончившим своё развитие.

Хотя времена Древнего Рима традиционно рассматриваются как период зарождения представлений о злоупотреблении гражданским правом, формирование концепции в её современном восприятии происходит в Новое время [31, с. 17; 366, с. 29; 528, с. 6]. При этом учёные солидарны, что Прусское земское уложение 1794 г. – первый кодифицированный акт Нового времени, в котором содержится запрет на осуществление права исключительно с целью причинения вреда [261, с. 40; 358, с. 91; 366, с. 30]; а ФГК – первый кодифицированный акт, который хотя и не содержит прямо выраженного запрета на злоупотребление правом, используется французскими судами для пресечения (недопущения) различных проявлений злоупотребления гражданским правом [31, с. 27; 358, с. 91; 462, с. 74; 564, с. 163].

Вместе с тем изначально во Франции соответствующая судебная практика научным сообществом воспринималась исключительно негативно. По свидетельству Р. Салейля, крайность философской нетерпимости и оппозиция догматического характера вызывали не только игнорирование теорией практики, но и угрозу полного разрыва между ними [463, с. 236]. Лишь во второй половине XIX в. изменяется отношение к этому вопросу: авторитетнейшие представители университетской науки Франции соглашаются с тем, что судебная практика должна быть выставлена на первый план [89, с. 328; 463, с. 236].

После этого во Франции начинается и целенаправленное осмысление проблемы злоупотребления гражданским правом. При этом одни исследователи, Аппер, Бодри-Лакантинери, Шено, критикуют выводы судебных инстанций и признают невозможность злоупотребления правом, исходя из того, что там, где есть осуществление права, злоупотребление невозможно [160, с. 56, 85]. Другие, Р. Салейль, М. Пляниоль, Л. Дюги, Е. Годэмэ, напротив, поддерживают соответствующую практику и обосновывают её правильность изменением подхода к индивидуальным правам: признанием за ними социального характера или приданием юридического значения социальной цели [89, с. 328; 160, с. 91; 354, с. 296, 300; 463, с. 214]. Однако М. Пляниоль и Л. Дюги отмечают, что термин «злоупотребление правом» является недостаточно обдуманным и противоречивым [160, с. 91; 354, с. 300].

Помимо этого в юридической литературе Франции применительно к проблеме злоупотребления правом обсуждается вопрос о значении намерения причинить вред [89, с. 328; 354, с. 300]. М. Пляниоль считает, что наличие помимо объективных признаков, свидетельствующих о недозволенности действия (бесполезное осуществление права, вред), ещё и субъективных (злостности, намерения причинить вред), является лишь случайным совпадением, а не обязательным условием права на вознаграждение за вред, причинённый при осуществлении права [354, с. 300]. Е. Годэмэ, напротив, утверждает, что намерение вредить, точно так же как наличие незаконного интереса, в конкретной ситуации может являться признаком злоупотребления правом [89, с. 328].

Изложенные подходы к пресечению злоупотреблений гражданскими правами в последующем учитываются в других государствах при осмыслении соответствующей проблемы и необходимости совершенствования правового регулирования общественных отношений.

Так, например, составители ГГУ, желая установить ответственность за вред точнее, чем это сделано в ФГК, используют «приём перечисления отдельных деликтов по объектам нарушения» [359, с. 11], и включают в ГГУ, в частности, § 826, который по сравнению со ст. 1382 ФГК изменяет подход к вине нарушителя (имеет значение лишь умышленное причинение вреда другому лицу) и вводит дополнительный признак, наличие которого необходимо для признания поведения противоправным (способ, противоречащий добрым нравам) [119].

Однако в ГГУ появляются и правила морального характера, позволяющие отступать от позитивных предписаний, не известные ФГК [10, с. 26]: например, § 242, в соответствии с которым «должник должен осуществлять исполнение в соответствии с доброй совестью и сообразуясь с обычаями гражданского оборота» [119]. Оценка соответствующих норм со стороны германских цивилистов, как это закономерно вытекает из полемики, существовавшей при обсуждении проектов ГГУ, является различной, порой, диаметрально противоположной [427, с. 290; 556, c. 64; 557, с. 436; 589, с. 113; 597, с. 20].

Составители ШГУ (ещё при подготовке проекта кодифицированного акта) признавали необходимым наличие в соответствующих случаях широкого простора для усмотрения суда [25, с. 86], и в ШГУ появилась ст. 2, представляющая собой в некотором роде смешение французского и германского подходов к регулированию соответствующих общественных отношений: «При осуществлении прав и исполнении обязанностей каждый должен поступать по доброй совести. Очевидное злоупотребление правом не пользуется защитой» [593, ст. 2].

В литературе традиционно рассматривают ГГУ и ШГУ в качестве кодифицированных актов, сформировавших два подхода к решению проблемы злоупотребления гражданским правом [261, с. 42; 358, с. 93; 366, с. 38; 462, с. 10]. В соответствии с одной злоупотребление правом – это «поведение, не соответствующее принципу справедливости и добрым нравам» (объективно недобросовестное поведение) [358, с. 94; 366, с. 38], и его наличие предполагает возможность взвешивания встречных интересов «с точки зрения справедливости» [358, с. 94]. Согласно другой «умысел, цель, желания и другие личностные и психологические характеристики преобразуют осуществление правомочия из правомерного деяния в деликт» [145, с. 150; 358, с. 94; 366, с. 38].

Юристы Российской империи XIX – начала XX вв. также в своих трудах обращают внимание на соответствующую проблему.

Многие, М.М. Сперанский [485, с. 3; 486, с. 39], Г.Ф. Шершеневич [549, с. 438], Е.В. Васьковский [63, с. 150–151], К.Н. Анненков [15, с. 555, 557, 586], Ю.С. Гамбаров [83, с. 344], И.А. Покровский [358, с. 96], критически относятся к признанию лица обязанным к возмещению вреда или запрещению какого-либо поведения при отсутствии чёткого запрета, а также к использованию оценочных

признаков при ограничении прав (вместе с тем К.Н. Анненков [15, с. 557], Ю.С. Гамбаров [83, с. 344], И.А. Покровский [358, с. 96] признают противоправным осуществление права исключительно с целью причинения вреда). Основа такой позиции может быть отражена посредством следующих

утверждений И.А. Покровского: свободное судейское усмотрение вредно для основного и общего интереса личности в определённости её правового положения [358, с. 82–83]; в области гражданского права каждый может действовать, руководствуясь исключительно своими собственными интересами [358, с. 90–91]; общее правило о недопустимости злоупотребления правом «выводит всю область осуществления прав из-под действия юридических норм, отдавая ее под контроль некоторых внезаконных критериев» [358, c. 94]. При этом, отметим, что И.А. Покровский по большей части последователен в своих выводах и, отталкиваясь от одного и того же постулата, признаёт недопустимым не только общий запрет на злоупотребление правом, но и иные нормы, расширяющие рамки судебного усмотрения, в частности, предоставляющие суду возможность уменьшать размер неустойки [360, с. 15], оценивать, имело ли место причинение вреда в состоянии крайней необходимости [356, с. 32–33]. На этой же основе И.А. Покровский критикует и возможность ограничений прав посредством использования критерия «добрые нравы» [359, с. 12–20], утверждая, что § 826 ГГУ содержит одну из красивых юридических фраз, «которые легко прельщают профанов, очень на руку крючкотворам, но мало трогают юристов» [359, с. 19].

Однако такая оценка судебного усмотрения и норм гражданского законодательства, предполагающих таковое, в том числе при ограничении прав, вызывает критические замечания со стороны ряда учёных того времени.

Так, В.П. Доманжо [153, с. 339], М.И. Малинин [260, с. 20–21], В.И. Сливицкий [481, с. 424] полагают необходимым придавать большее значение требованиям добросовестности, соблюдения добрых нравов в гражданско правовых отношениях. Например, В.И. Сливицкий предлагает внести в СЗГ норму следующего содержания: «Недозволенными почитаются не только действия, прямо воспрещенные законом, но и всякие вообще действия, противные правилам честности или совершаемые главным образом, если не исключительно, из желания причинить вред другому» [481, с. 424].

А. Нольде [296, с. 159], Е.А. Лаппа-Старженецкая [248, с. 336], И.В. Гессен [86, с. 241] обращают внимание на значимость в некоторых случаях судебного усмотрения, обосновывая несостоятельность некоторых из приведённых доводов И.А. Покровского. А. Нольде отмечает, что «… без некоторых «внезаконных» критериев обойтись невозможно, даже при самой совершенной постановке законодательства. С течением времени, несомненно, содержание этих критериев конкретизируется, над этим неустанно работает практика и наука, и хотя такая задача сложна, но едва ли она более трудна, чем то «усовершенствование законодательного аппарата», которое <…> устранит необходимость в «свободном праве» [296, с. 159]. Аналогичной позиции придерживается Е.А. Лаппа Старженецкая: традиционная метода толкования «далеко не всегда может оказаться достаточной для приспособления устарелых или несовершенных норм к новым запросам жизни. <…> в указанных случаях свободное судейское усмотрение может в значительной мере послужить тем интересам личности, которые, быть может, еще не скоро найдут признание со стороны закона» [248, с. 336]. И.В. Гессен обращает внимание, что И.А. Покровский, выступающий вообще против судейского усмотрения, «совершенно неожиданно является его защитником в вопросе о вознаграждении за причинение нематериального вреда и объясняет свое отступление тем, что в данном случае роль судьи сводится не к установлению непредусмотренной в законе нормы, а к оценке фактических обстоятельств. Но и во всех прочих многочисленных случаях, в коих автор свободному усмотрению предпочитает прочность оборота, вопрос точно так же исчерпывается оценкой фактических обстоятельств» [86, с. 241].

В.Л. Исаченко, долгое время работавший в Минском окружном суде, а с 1907 г. являвшийся сенатором Гражданского Кассационного Департамента Правительствующего Сената, в 1911 г. отмечает, что в последние годы Сенат с тем, чтобы общественная жизнь была возможна, всё чаще отступает от своих более ранних разъяснений о том, что в пределах своего права никто не обязан ответствовать, хотя бы этими действиями и был причинён кому-либо убыток [469, с. 820]. Поддерживает соответствующую позицию Н.Л. Дювернуа, обращая внимание, что в таком случае происходит изменение в восприятии судьи-юриста: «… деятельность юриста поднимается … от простой механической в высшую, творческую, где ответ на притязание не может быть дан сейчас наличными правилами, где сама законодательная воля требует от юриста некоторого подъёма умственной деятельности, предполагает в нём способность созерцания цельного организма юридических норм, в составе коих, хотя бы скрытым, невыраженным образом, должен находиться ответ на вопросы практики, и этот ответ, эта скрытая норма имеет быть обнаружена, выражена для каждого данного отношения подлежащим судом» [159, с. 260–261].

В советский период научный интерес к проблеме злоупотребления гражданским правом не только не снизился, но и возрос. В доктрине происходит осмысление общих критериев ограничения прав, используемых как в советском гражданском законодательстве, так и в странах, признаваемых капиталистическими. При этом общие критерии и, прежде всего, указания на то, что гражданская правоспособность предоставлена в целях развития производительных сил страны [96, ст. 1], осуществление прав не должно противоречить их назначению (социально-хозяйственному назначению [96, ст. 1], назначению права в социалистическом обществе в период строительства коммунизма [122, ст. 5]), увязываются с понятием «злоупотребление правом» [24, с. 118; 167, с. 27; 458, с. 8].

Научный вклад в осмысление проблемы злоупотребления гражданским правом в СССР вносят учёные БССР, Ф.И. Гавзе [80]; М.О. Гредингер [134; 135], Макуня [255], Н.Г. Юркевич [109; 562], В.Ф. Чигир [541], и других советских республик (в особенности, РСФСР): С.И. Аскназий [16], А.Г. Гойхбарг [90], П.И. Стучка [491], И.С. Перетерский [348], Я.А. Канторович [214], Б.М. Рубинштейн [457], М.М. Агарков [9], С.И. Вильнянский [67], М.И. Бару [24], В.А. Рясенцев [458], Ю.С. Васильев [61], В.А. Тархов [498], С.Н. Братусь [51], М.И. Цукерман [534], О.С. Иоффе [194], В.П. Грибанов [127; 130], А.А. Ерошенко [167], М.В. Самойлова [464], В.Н. Кудрявцев [238; 240], Н.С. Малеин [257].

Общее восприятие нормы, предписывающей осуществлять права в соответствии с их социально-хозяйственным назначением, появившейся по результатам первой кодификации советского гражданского права, у исследователей является схожим [24, с. 118; 67, с. 263; 80, с. 27; 134, с. 19]. Оно

может быть проиллюстрировано позицией по этому вопросу академика Национальной академии наук Беларуси (с 1928 г.) М.О. Гредингера. Учёный отмечал, что статьи 1 и 4 Гражданского кодекса БССР 1923 г. являются обозначением «дэмаркацыйнай лiнii, за якую капiталiстычныя дамаганнi нi ў якiм разе не маглi перайсцi» [134, с. 19], а также подчёркивают, что индивидуализм, сохраняющийся в частнособственнических отношениях в СССР, «карэнным чынам адрозьнiваецца ад iндывiдуалiзму буржуазных заканадаўстваў, бо паступова, пад уплывам актыўнай ролi пролетарыяту, ператвараецца i становiцца на шлях соцыялiзму» [135, с. 45]. Кроме того, отдельные исследователи воспринимают указанные нормы, как определяющие природу и характер советского гражданского права [255, с. 12; 456, с. 71]. Норма, предписывающая осуществлять права в соответствии с их назначением в социалистическом обществе в период строительства коммунизма (вторая кодификация советского гражданского права), а точнее, возможность её использования при отсутствии специальных правил, оценивается в доктрине того времени уже не столь однозначно [422, с. 76–83; 458, с. 7; 498, с. 13, 14; 534, с. 87; 541, с. 14].

К дискуссируемым советскими исследователями вопросам относятся следующие: о допустимости использования понятия «злоупотребление правом» [9, с. 426, 429; 24, с. 117–118; 51, с. 82; 238, с. 38; 458, с. 8–9; 464, с. 26]; о взаимосвязи понятий «осуществление прав в противоречии с их назначением», «злоупотребление правом», «пределы осуществления прав» [51, с. 82; 130, с. 15, 49; 194, с. 78]; о возможности на основании общих критериев (без их конкретизации) ограничивать гражданские права [51, с. 86; 90, с. 5; 130, с. 68; 419, с. 26; 425, с. 16; 457, с. 83]; о специфике злоупотребления гражданским правом и общих критериях ограничения прав, используемых в советском и зарубежном

законодательстве [130, с. 29; 326, с. 187–188]; о влиянии запрета осуществления прав в противоречии с их назначением на понимание принципа законности [130, c. 78–79; 457, с. 83]; о последствиях, вызываемых злоупотреблением правом, и

понятии «отказ в защите права» [9, с. 433; 61, с. 20; 130, с. 99; 194, с. 81; 458, с. 9]. При этом если в большинстве своём советские цивилисты обнаруживают в термине «злоупотребление правом» противопоставление формы и содержания права, позитивного права и естественного права [9, с. 428; 51, с. 82], то В.П. Грибанов – учёный, с чьим именем, в первую очередь, ассоциируется научное осмысление в СССР проблемы злоупотребления гражданским правом, – придерживается иной точки зрения [130, с. 101]. В.П. Грибанов утверждает, что злоупотребление гражданским правом охватывает ряд конкретных случаев, прямо предусмотренных законом [130, с. 68], и характеризуется следующими признаками: действие (бездействие), основанное на субъективном праве, и совершение или несовершение которого зависит от воли управомоченного лица; вина вне зависимости от формы; ущерб интересам общества и отдельных его членов [130, с. 45, 46, 66–67]. Иными словами, цивилист утверждает, что злоупотребление гражданским правом – это не общий критерий, подлежащий использованию при ограничении прав, а совокупность признаков, которыми обладает ряд гражданский правонарушений. При этом В.П. Грибанов поддерживает употребление термина «злоупотребление правом» только в науке гражданского права [130, с. 101].

Однако, несмотря на это, на правовое регулирование соответствующих отношений на постсоветском пространстве влияние оказывают следующие выводы В.П. Грибанова: использование управомоченным лицом недозволенных конкретных форм поведения в рамках дозволенного ему законом общего типа поведения составляет суть противоправности злоупотребления правом [130, с. 58]; хотя не всякое нарушение управомоченным лицом пределов осуществления права можно рассматривать как злоупотребление правом [127, с. 18], «вопрос о пределах осуществления гражданских прав – это проблема борьбы со злоупотреблением гражданскими правами» [130, с. 15].

В гражданских кодексах бывших республик СССР, за исключением Латвии, Литвы, Молдовы, Эстонии, появляется запрет злоупотребления гражданским правом [206, с. 148]. При этом в большинстве из них в силу восприятия положений модельного гражданского кодекса государств – участников Содружества Независимых Государств [94, ст. 10] изначальное правовое регулирование соответствующих отношений было аналогичным: злоупотребление гражданским правом запрещено во всевозможных формах; закреплены признаки лишь одной из форм [206, с. 148]. Помимо этого во вступивших в силу после 1991 г. гражданских кодексах Беларуси [99, ст. 9], Армении [98, ст. 12], Кыргызстана [97, ст. 9], России [103, ст. 10], Таджикистана [101, ст. 10], Украины [105, ст. 13] запрет злоупотребления правом размещён в статье под наименованием «Пределы осуществления гражданских прав». В силу того, что как в Беларуси, так и в зарубежных странах, за формулировками, используемыми в гражданском кодексе, как правило, стоит кропотливая работа учёных и практиков, мы можем предположить, что соответствующие позиции в указанный период времени воспринимались и научным сообществом соответствующих государств.

Появление нормативного указания на недопустимость того или иного поведения, которое ранее законодателем непосредственно запрещено не было, предопределяет возрастание научного интереса к соответствующему запрету и, как результат, увеличение количества публикаций по соответствующей теме.

В Беларуси комплексных исследований, посвящённых злоупотреблению правом, не проводилось. Вместе с тем отдельные аспекты этой проблемы исследуются в работах отечественных цивилистов: Ю.А. Амельчени [14; 21], О.А. Бакиновской [14; 21], Н.Л. Бондаренко [45], С.С. Вабищевич [56; 266], Е.В. Ермоленко [166], Е.Б. Леанович [250], М.Ю. Макаровой [166], В.В. Манкевича [263], И.П. Манкевич [265], И.Э. Мартыненко [270], В.В. Подгруши [355], И.П. Третьяковой [510; 511], Я.И. Функа [522; 523], а также учёных, специализирующихся в иных отраслях юриспруденции, Г.А. Василевича [60], C.Г. Василевича [60], А.А. Пилипенко [353], В.В. Савчука [460], К.Л. Томашевского [233].

Отечественные правоведы отмечают наличие проблем по применению ст. 9 ГК в судебной практике и выявляют причины подобного [32; 511], исследуют такую форму злоупотребления правом, как шикана [355; 511], высказывают и обосновывают мнения относительно правовой природы злоупотребления гражданским правом [14; 21; 45; 60; 233; 250; 263; 510; 523] и запрета соответствующего явления [45], последствий, наступающих в связи со злоупотреблением лицом своим правом [14; 263; 266; 510; 511].

Обращаются к исследованию отдельных аспектов проблемы злоупотребления правом учёные и других бывших республик СССР. Российская доктрина изобилует не только научными статьями [50; 461; 477; 554], но и работами диссертационного и монографического уровня. К авторам таких трудов по гражданскому праву относятся А.Ю. Белоножкин [31; 516], Г.Т. Бекназар-Юзбашев [27], А.В. Волков [73], В.И. Емельянов [165], М.В. Ибрагимова [180], П.А. Избрехт [185], Н.А. Ковалёва [220], А.А. Кузнецов [241], Е.Ю. Маликов [259], Д.А. Матанцев [272], А.И. Муранов [283], О.А. Поротикова [365; 366], С.Д. Радченко [424], И.В. Сазанова [462], Е.Д. Суворов [493], И.А. Тимаева [504], Д.А. Токарев [507], П.М. Филиппов [516], Е.В. Чернокальцева [538], С.Х.М. Ясер [565], Т.С. Яценко [567]; по общей теории права – О.Н. Бармина [22], Н.А. Дурново [158], С.Г. Зайцева [169], А.Е. Наумов [287], А.А. Малиновский [261], Е.А. Одегнал [323]; по трудовому праву – Е.М. Офман [344], по гражданскому процессуальному праву – В.О. Аболонин [3], Я.В. Грель [125], А.И. Приходько [421], А.В. Юдин [560]; по налоговому праву – Е.А. Цикунов [532], Н.А. Фоминова [520]. Помимо этого внимание злоупотреблению правом уделяется в исследованиях других проблем гражданского права [6; 145; 253; 340]. Однако, несмотря на усилия множества российских специалистов, их публикационную активность, особенно возросшую в XXI в., в РФ не существует доктринального подхода к решению проблемы злоупотребления гражданским правом, который можно было бы признать господствующим. Это признают и сами российские учёные. Так, в частности, О.А. Поротикова, защитившая в 2002 г. кандидатскую диссертацию на тему «Проблема злоупотребления субъективным гражданским правом» [366], в 2013 г. отмечает, что в отношении злоупотребления правом нет ясности: «публикаций множество, а что такое злоупотребление правом и как с ним бороться, все так же непонятно» [367, с. 12].

В Украине отдельные аспекты злоупотребления гражданским правом подвергали исследованию цивилисты – О.С. Губар [136], В.Ю. Пашутина [347], а также представители науки общей теории права – Д.С. Бакаева [20], О.А. Милетич [277], Т.Т. Полянский [363], О.Я. Рогач [452], М.М. Хмиль [528]. В Таджикистане соответствующие вопросы исследовал Т.К. Кодирзода [224]. При этом в указанных государствах учёными также отмечаются проблемы с использованием статьи, запрещающей злоупотребление гражданским правом, в качестве самостоятельного правового регулятора [224, с. 3; 277, с. 13].

Уделяют внимание проблеме злоупотребления правом учёные не только ближнего, но и дальнего зарубежья. При этом отсутствие в законодательстве конкретной страны формулировки «злоупотребление правом» не является причиной её отсутствия в доктрине соответствующего государства. Так, в частности, по соответствующей тематике пишут М. Байерс [572], Ж.Л. Бержель [34], П. Бирни [569], А. Бойл [569], Х. Брокс [571], Т. Вейр [573], С. Виттакер [597], В. Зиберт [589], Р. Зиммерман [597], Р. Кавачевич

Куштрумович [552], П. Катала [573], К. Ларенц [584], Х. Лаутерпахт [585], И. Маккэй [586], Ж.Л. Морандьер [282], М. Петрович [587], К. Соно [590], А. Степковский [592], В.Д. Уолкер [571], Й. Фуджиока [590], Б. Ченг [574], Л. Эннекцерус [557], Т. Юстинский [582], С.Х.М. Ясер [565].

Сопоставительный анализ отечественных и зарубежных источников на предмет различий в методологических подходах к исследованию злоупотребления гражданским правом показывает, что применительно к конкретному региону можно лишь обнаружить распространённость конкретного методологического подхода, а не его исключительную специфику. Отечественные авторы и авторы бывших советских республик, как правило, обосновывают недопустимость наличия чрезмерно широкого судебного усмотрения, являющегося результатом неопределённости термина «злоупотребление правом»; полагают, что познание форм злоупотребления гражданским правом должно предшествовать соответствующей квалификации.

Исследователи стран Западной Европы и Соединённых Штатов Америки, как правило, обосновывают значимость судебного усмотрения для квалификации злоупотребления гражданским правом и рассматривают такую ситуацию как «благо»; полагают, что основным источником познания форм злоупотребления гражданским правом является судебная практика. Так, например, в немецкой судебной практике признаётся ненадлежащим осуществление права: без стабильного интереса (требование того, что придётся вернуть); не соответствующее назначению нормы закона или договора, из которого право вытекает; противоречащее предшествующему поведению, которое позволяло разумно предполагать, что лицо не будет осуществлять своё право ни в данный момент, ни в будущем и другая сторона, действительно, полагалась на эти представления; приобретённого нечестным путём или в результате поведения, противоречащего соглашению; при его чрезвычайной несправедливости по отношению к правомерным интересам другой стороны; выражающегося в требовании признать сделку недействительной, когда оно сделано для того, чтобы избежать осуществления договора, который оказался невыгодным для соответствующей стороны [27, с. 109–113; 571, с. 75]. При этом в законодательство Германии некоторые из этих форм включены не были из-за опасений, что такое нормативное указание может стать слишком сильным вмешательством в свободу судьи в плане толкования законов [343, с. 275].

В зарубежных источниках помимо выше обозначенных вопросов, затрагиваемых отечественными авторами, имеет место осмысление и ряда других. Однако, как показывает анализ литературы по теме исследования, тождество взглядов присутствует лишь при ответах на некоторые из вопросов: о причинах злоупотребления правом [169, с. 173; 261, с. 12; 287, с. 10; 471, с. 562; 504, с. 11; 507, с. 10]; о возможности на основании объективных и субъективных признаков правонарушения, а также сферы проявления классифицировать злоупотребление правом [31, с. 9–10; 73, с. 20; 259, с. 10; 272, с.15–16; 424, с. 141; 504, с. 12; 507, с. 10; 538, с. 9–10]; о том, что бремя доказывания наличия злоупотребления правом должно быть возложено на сторону спора, усматривающую в поведении другой стороны злоупотребление [73, с. 160–161; 82, с. 54; 424, с. 76; 461, с. 42]. Помимо этого исследователи солидарны в том, что норму, которая содержит общий запрет на злоупотребление правом и называет лишь одну форму злоупотребления (осуществление права исключительно с намерением причинить вред), необходимо подвергнуть совершенствованию [27, с. 11; 45, с. 14; 70, с. 40; 73, с. 20; 180, с. 12–13, 140; 424, с. 195].

В большинстве же своём на один и тот же вопрос обнаруживаются различные ответы, являющиеся, порой, диаметрально противоположными, противоречащими друг другу. К разным выводам авторы приходят при осмыслении, в частности, истории становления категории «злоупотребление правом» [73; 158; 165; 261; 365; 516; 532; 567]; корректности и непротиворечивости термина «злоупотребление правом» [113, с. 450; 160, с. 91; 354, с. 300; 366, с. 9–10]; соотношения понятий «злоупотребление гражданским правом», «правонарушение», «правомерное поведение» [180, с. 11; 185, с. 100; 259, с. 8]; признаков злоупотребления гражданским правом [21; 158; 165; 169; 185; 225; 261; 424; 477; 504; 516], в том числе способа осуществления права [158, с. 3; 169, с. 175], вреда [73, с. 19; 185, с. 71; 424, с. 10], формы вины [220, с. 111; 365, с. 159; 510, с. 72; 565, с. 9]; правовых последствий злоупотребления гражданским правом [73, с. 242; 180, с. 115; 185, с. 175]; указания на возможность (а не обязанность) суда отказать в защите права [73, с. 251; 266, с. 378; 511, с. 187]; понимания зла в праве и в контексте проблемы злоупотребления правом [73, с. 90–91; 224, с. 98; 261, с. 71]; возможности вести речь о шикане, когда помимо цели причинения вреда присутствует ещё какая-либо иная цель [366, с. 12; 567, с. 94, 101–103]; пути совершенствования правового регулирования запрета злоупотребления гражданским правом [27, с. 11; 45, с. 14; 73, с. 20; 180, с. 12–13, 140; 424, с. 195].

Сущность злоупотребления гражданским правом, как правило, раскрывается с помощью одной из следующих категорий: «пределы осуществления права», «пределы права», «назначение права», «принципы права», «добросовестность», «незаконный интерес», «нарушение баланса интересов», «общественно неприемлемые цели» [180, с. 3; 185, с. 9; 220, с. 5; 241, с. 9; 366, с. 8; 462, с. 9; 528, с. 10; 569, с. 204].

К формам злоупотребления гражданским правом в доктрине, в частности, относят: осуществление права исключительно с целью причинения вреда [567, с. 130], недобросовестную конкуренцию [220, с. 111; 250], злоупотребление доминирующим положением [220, с. 111; 250], обход закона [136, с. 112; 163, с. 169; 250; 493, с. 122], злоупотребление спиртными напитками [130, с. 42], ненадлежащее обращение с животными [461, с. 41], бесхозяйственное содержание историко-культурных ценностей [271, с. 171; 461, с. 41], заведомо или очевидно недобросовестное поведение субъекта права [232], осуществление права в противоречии с его назначением [130, с. 47, 50], осуществление права без интереса [552, с. 122], осуществление права без законного или серьёзного интереса [572, с. 394], осуществление права, которое приносит малозначительный эффект (результат) управомоченному лицу по сравнению с причиняемым по этой причине вредом [31, с. 8–9; 516], недружественный захват предприятий [516], гринмейл [515, с. 46]. Однако ни одна из названных форм, как результат крайней дискуссионности признаков исследуемого явления, не является общепризнанной формой злоупотребления гражданским правом.

Парадокс дискуссий относительно злоупотребления гражданским правом заключается в том, что с течением времени количество дискуссионных вопросов не уменьшается в силу их разрешения, а увеличивается. Так, в XIX в. – начале XX в. основной вопрос по теме настоящего исследования находился в плоскости возможности и необходимости существования в законодательстве норм, предоставляющих суду широкий простор для судебного усмотрения. В советский период к данному вопросу добавляются иные, в частности, о том, следует ли запрет злоупотребления правом рассматривать в качестве принципа гражданского права; какие последствия наступают в связи со злоупотреблением правом; является ли осуществление права в противоречии с его назначением понятием тождественным злоупотреблению правом или одним из его проявлений. В постсоветский период авторы продолжают дискуссировать по выше обозначенным вопросам, однако, уже рассматривая осуществление права в противоречии с его назначением как одну из концепций раскрытия сущности злоупотребления гражданским правом (наряду с концепциями интереса, добросовестности, целевых прав-обязанностей и др.). При этом у каждого подхода к решению проблемы злоупотребления гражданским правом (вне зависимости от времени его появления) в настоящее время находятся свои сторонники.

Однако значительное количество предпринятых исследований по вопросам, касающимся злоупотребления гражданским правом, не свидетельствует об их исчерпывающем характере.

Для большинства работ характерны аналогичные недостатки: игнорируются идеи, находящиеся в основе генезиса представлений о злоупотреблении правом (уделяется внимание лишь одной или нескольким из них), и, как результат, наблюдается попытка преждевременно дойти до сущности соответствующего явления; отсутствует системный взгляд на нормы, среди которых находится запрет злоупотребления гражданским правом; не демонстрируется специфика познания фактов, свидетельствующих о злоупотреблении гражданским правом; правила, которые должны быть использованы при выявлении индивидуально определяемых фактов при толковании любой нормы права, приписываются лишь норме, запрещающей злоупотребление гражданским правом; недостаточное внимание уделяется наличествующему эмпирическому материалу.

Для того чтобы разрешить проблемы, связанные со злоупотреблением гражданским правом, необходимо не только обобщить наработанный теоретический материал, выявить достоинства и недостатки имеющихся подходов, но и сделать выводы относительно их взаимосвязи. Следует выработать подход, который, с одной стороны, совместим с верховенством права, а, с другой, предоставляет возможность реагировать на различные проявления злоупотребления гражданским правом. Это предполагает, в том числе, необходимость сформулировать конкретные предложения по совершенствованию законодательства и обеспечению единообразия судебной практики.

Прежде всего, чтобы разрешить проблему злоупотребления гражданским правом, необходимо разработать теоретико-правовую модель злоупотребления гражданским правом, позволяющую понять истоки каждого из подходов, выявить особенности проявления этой модели в Беларуси, и на этой основе сформулировать дефиницию исследуемого явления, выявить его правовую природу, наиболее распространённые формы, определить правовые последствия, позволяющие гарантировать защиту прав и законных интересов участников гражданских правоотношений от злоупотреблений гражданскими правами.

При этом степень полемики по некоторым вопросам, их недостаточная систематизация и аналитика демонстрирует, что в рамках настоящего исследования особое внимание необходимо уделить вопросам о месте запрета злоупотребления гражданским правом в системе принципов гражданского права, а злоупотребления гражданским правом – в системе противоправных действий, а также аналитически рассмотреть его элементы. При этом, хотя в состав гражданского правонарушения традиционно включают четыре элемента (противоправность поведения; наличие вреда; причинная связь между противоправным поведением и вредом; вина причинителя вреда [87, с. 75; 215, с. 3]), специфика злоупотребления гражданским правом показывает следующее. При исследовании состава злоупотребления гражданским правом, в силу существующей полемики о его противоправности, представляется необходимым выделить следующие элементы: поведение, применительно к которому обратить внимание, в том числе, на противоправность; наличие вреда; причинно

следственную связь между поведением и вредом; вину причинителя вреда. При разрешении проблемы злоупотребления гражданским правом особую значимость приобретает правильное пользование методологическим инструментарием.

Методологической основой настоящего исследования служит всеобщий диалектический метод познания, позволяющий изучить явления объективной реальности в их взаимосвязи и развитии. Научное познание происходит при помощи общенаучных методов исследования и частных методов юридической науки. Отдельные проблемы решены на базе исторического подхода к выяснению сущности правовых явлений; в необходимых случаях исследована экономическая основа правовых явлений; использованы методы индукции и дедукции, логический метод. При исследовании ряда проблем применены методы

системного анализа и комплексного исследования соответствующих проблем с привлечением материалов других наук, в частности, экономики, философии, психологии, медицины, общей теории права, международного права, гражданского процессуального права, уголовного и административного права. Частными методами юридической науки, использованными в настоящей работе, являются формально-юридический, сравнительно-правовой, метод правового моделирования.

Эмпирическую основу исследования составили методы наблюдения и систематизации установленных фактов. Автором проанализированы положения правовой доктрины, нормы гражданского законодательства Беларуси и зарубежных стран, Австрии, Азербайджана, Армении, Германии, Грузии, Египта, Йемена, Испании, Италии, Казахстана, Кыргызстана, Нидерландов, Польши,

России, Таджикистана, Туркменистана, Узбекистана, Украины, Франции, материалы опубликованной и неопубликованной судебной практики Беларуси, опубликованной судебной практики Великобритании, Германии, России, Соединённых Штатов Америки, Украины, Франции, Японии.
1.2 Зарождение и развитие представлений о злоупотреблении гражданским правом

Ретроспективное исследование злоупотребления гражданским правом демонстрирует, что развитие представлений о соответствующем явлении начинается тогда, когда происходит полноценное признание прав за личностью (вне её связи с обществом и государством). Таким временем, как обосновывает И. В. Кашница, является период Древнего Рима, поскольку лишь там отдельная личность достигает надлежащего значения; тогда как «у греков она поглощается обществом, как человечество на Востоке — всеобщим» [218, с. 16−17]. При этом, как справедливо отмечает Р. Иеринг, «идею, что человек свободен, труднее было найти, чем ту, что земля движется вокруг солнца» [183, с. 89].

Появление в Древнем Риме конструкции субъективного права влечёт, наряду с желанием воспринимать те или иные права как права абсолютные, и осознание необходимости их ограничивать в некоторых случаях. В результате этого уже в квиритском праве появляются многочисленные нормативные предписания, ограничивающие права индивидов. Так, например, «закон децемвиров запрещает при постройке изгородей выходить за межу; при постройке стены надо отступить от чужого участка на фут, при возведении здания — на два фута …» [285, с. 132]. Закон XII таблиц даёт собственнику правомочия на случай, «если ему повредит» дождевой поток с соседнего участка [285, с. 132]. При этом с течением времени наблюдается тенденция увеличения количества ограничений [285, с. 116]. Однако прямым результатом «чувственности мысли, при которой в представлении юриста сливаются и форма, и существо акта» является то, что квиритское право (VIII- III вв. до н. э.), к которому относятся в том числе Законы XII таблиц, «вовсе не знает отмены актов, заключённых вследствие заблуждения, обмана, даже насилия или устрашения» [285, с. 143]. В этот период, очевидно, нет истоков и для того, чтобы различным образом оценивать в зависимости от направленности воли формы поведения, объективные признаки которых являются тождественными.

Однако со временем правовая мысль Древнего Рима достигает того уровня, когда форма и содержание перестают сливаться друг с другом. Об этом свидетельствует преторское правотворчество, быстро откликающееся на новые запросы жизни и удовлетворяющее их [295, с. 26], а также изречения древнеримских юристов. Так, в I в. до н. э. Эквилий Галл вводит в судебную практику формулы, направленные против злого умысла, обмана и ухищрений при заключении сделок [147, с. 433; 225, с. 60]. По утверждению Ульпиана, «этим эдиктом претор выступает против двуличных и злоумышленных людей, которые вредят другим каким-либо лукавством: коварство первых не должно приносить им пользы, а простота вторых не должна приносить им вреда» [148, с. 86]. Как отмечает Й. Колер, Эквилию Галлу удалось фиксировать находившуюся в воздухе идею и обратить её в неотъемлемую принадлежность права [225, с. 60]. В последней четверти I в. н. э. пегасианским постановлением сената установлено, что претор может понудить вступить в наследство наследника, если он обязан был выдать наследство другому лицу [451, с. 39].

Помимо этого в Древнем Риме со временем начинает признаваться недопустимым (по крайней мере, в некоторых случаях) осуществление права исключительно с целью причинения вреда другим лицам. Так, например, Законом Юстиниана собственникам городских участков в Константинополе запрещается возводить высокие стены в том случае, если делают они это лишь затем, чтобы лишить других домохозяев морского вида [23, с. 173]. Во многих местных городских статутах древнеримского государства содержится правило, согласно которому раз принятая форма дома не может быть изменяема во вред соседям без их согласия [144, с. 87]. В Дигестах наличествует указание Цельса на то, что «не следует оказывать снисхождения злобе, если, например, ты захочешь счистить гипсовые украшения со стен или картины, ничего от этого не получая, но лишь досаждая мне» [148, с. 134]. В древнеримском праве встречаются и другие

положения, согласно которым осуществление права исключительно с целью причинения вреда, по крайней мере, в некоторых ситуациях следует признать противоправным [73, с. 29−36; 130, с. 23−26; 143, с. 8; 261, с. 34−38; 366, с. 18−26; 565, с. 14−22]. Однако такие примеры, изложенные в литературе, не позволяют разрешить разногласия по вопросу о том, был ли древнеримскому праву известен общий запрет на осуществление права исключительно с целью причинения вреда.

Индуктивное умозаключение о наличии в римском праве общего запрета, основанное лишь на наличии подобных запретов в некоторых областях права, тем более, сделанное на фоне высказывания римского юриста Гая о том, что «не причиняет вреда тот, кто использует свое право» [23, с. 175], не может быть признано достоверным. Вместе с тем определение древнеримскими юристами права как искусства доброго и справедливого [147, с. 83], а также предоставление в Древнем Риме обвиняемому с целью ограждения от неосновательных обвинений права потребовать от частного обвинителя клятвы, что он вчиняет обвинение не ради шиканы (не с тем, чтобы лишь причинить вред) [361, с. 28], делают такое заключение более обоснованным и позволяют утверждать, что в Древнем Риме, по крайней мере, зарождается суждение о недопустимости осуществления права исключительно с целью причинения вреда.

Кроме того, ситуация, когда в Древнем Риме совершенствование правового регулирования тех или иных отношений происходит преимущественно «силами юриспруденции, путём казуального творчества её в судебных решениях» [285, с. 178] и на фоне проникновения в учения римских юристов под влиянием греческой философии идеи естественного права как «некоторого порядка, вытекающего из самой природы, а потому совершенного и идеального, и в качестве такового противополагаемого правопорядку положительному» [357, с. 2], порождает возможность отыскания субъективных прав и их ограничений не только в области позитивного, но и естественного права. В рамках этой идеи в древнеримском праве возникают иски, построенные на принципе доброй совести [37, с. 24, 83]. Как отмечает С. А. Муромцев, «появление таких исков привело к развитию мерила „доброй совести“, а у юристов классической эпохи bona fides являлось синонимом справедливости» [285, с. 508]. На этой же почве римские юристы оценивают значимость моральных положений, придавая им зачастую силу закона [514, с. 19, 20, 30]. Следует также отметить, что несоблюдение в Древнем Риме требований общественной нравственности иногда вело к ограничению или лишению прав [514, с. 19−20].

Изложенное свидетельствует, что создание древними римлянами конструкции субъективного права с находящейся в его основе возможностью противопоставления интереса личности не только интересу другой личности, но и интересам общества и государства, а также их вывод о возможности наличия субъективного права и при отсутствии правовой нормы, гарантирующей его, вызывают необходимость осмысления ограничений гражданских прав в соответствующих случаях. По результатам такого осмысления древнеримские юристы не только отрицают абсолютный (безграничный) характер субъективных прав, но и приходят к выводам о необходимости ограничения прав на основании норм не только положительного, но и естественного права, о юридическом значении при ограничении прав моральных норм, о недопустимости осуществления права исключительно с целью причинения вреда [203, с. 224].

Эти суждения, известные древнеримскому праву, влияют на представления (в том числе современные) о злоупотреблении гражданским правом. При этом различное отношение к соответствующим идеям, взятым как по отдельности, так и в совокупности, разные подходы к раскрытию их содержания не позволяют охарактеризовать становление запрета злоупотребления гражданским правом как процесс постепенного осознания сущностных признаков правового явления и очищения его от «инородных примесей». Вместе с тем указанные идеи, как несущие информацию об исследуемом объекте, в результате абстракции и идеализации позволяют создать теоретико-правовую модель злоупотребления гражданским правом в виде совокупности элементов, отражающих соответствующие идеи.

Для достижения поставленной нами цели исследования необходимо рассмотреть развитие каждого из названных суждений, проявивших себя в период Древнего Рима, определить их влияние на представления о злоупотреблении гражданским правом, установить особенности проявления теоретико-правовой модели злоупотребления гражданским правом в Республике Беларусь.

Идея о существовании субъективных гражданских прав на протяжении веков является не только предметом осмысления, но и суждением, воплощение которого в практике сопряжено с борьбой за реальное наличие соответствующих прав и невозможность их произвольного ограничения.

«Сотни и даже тысячи лет государство выступало как единственный носитель прав в форме закона. Однако естественные по природе носители права — человеческие и социальные (общность, коллектив, сословие, класс) индивиды — вели постоянную борьбу за свои права» [126, с. 34; 565, с. 92−93]. К примеру, в

правовой системе ВкЛ мы наблюдаем следующее. В привилеях, предшествовавших Статутам ВкЛ, закрепляются различные субъективные права; но сословно-феодальный строй, а также религия оказывают влияние на перечень лиц, признаваемых субъектами права [123]. Однако уже Статут ВкЛ 1529 г. (ст. 9 Раздела I) признаёт всех подданных равными по отношению к писаному праву [487, с. 34].

В теории же происходит осмысление борьбы персонализма с трансперсонализмом, а также сущности субъективного права.

Полемика по указанным вопросам отражается и на выводах учёных о том, какой быть отрасли гражданского права. Например, И. А. Покровский считает «победу персонализма предрешенной и на развитие гражданского права смотрит как на стремление к этой цели» [86, с. 241; 358, с. 62−63]. И. В. Гессен, напротив, утверждает, что к персонализму следует относиться «как к одной из категорий, исторически равноценной своему антиподу» [86, с. 241]. Эта дискуссия находит своё отражение и в национальной цивилистической доктрине в современный период [46, с. 59−60; 70, с. 40−42], а также влияет на представления о сущности субъективного права.

Так, в рамках естественной школы права, господствовавшей на протяжении XVII — XVIII вв., признаются незыблемыми следующие положения: человек с момента своего рождения в силу факта своей индивидуальности обладает правами, поскольку они вытекают из его природы; неизменность природы человека требует положительного права (системы законов), находящего себе оправдание в естественном праве (неизменных принципах естественной справедливости) [142, с. 149; 357, с. 30; 463, с. 208].

Однако в последующем отдельные исследователи не только ставят под сомнение правильность этих положений, но и утверждают, что понятие «субъективное право», в действительности, не существует или существовать не должно. Так, французский социолог О. Конт считает, что «окончательное преобразование заключается, главным образом, в замене прав обязанностями, дабы лучше подчинить личность общественности» [231, с. 172]. Немецкий правовед Г. Шварц полагает, что понятие «субъект права» является совершенно несостоятельным и подлежит замене на понятие «правовая цель», в силу следующего: человек — не субъект прав и не автономный автор целеполагания, а лишь объект правительственной заботы и управитель имущества, предназначенного служить извне положенным целям; личные цели заслуживают правовой охраны лишь постольку, поскольку они считаются необходимыми, разумными целями всего общежития [214, с. 3; 358, с. 84−85].

Развивает эти воззрения профессор юридического факультета в Бордо Л. Дюги, убеждённый в том, что в современный ему период происходит переход от юридической системы метафизического порядка, основанной на идее субъективного права, к системе реалистического порядка, основанной на идее социалистической (общественного правила, связывающего индивида) [160, с. 12; 161, с. 9]. По его мнению, для реалистической системы характерен безусловный приоритет интересов общества над интересами личности: индивид — «не цель, а только средство», «смысл существования каждого из нас заключается только в выполнении известной работы в деле социального строительства» [160, с. 86]. Поэтому если собственник не обрабатывает своей земли, не препятствует разрушению своего дома, не использует движимое имущество, накапливает деньги и не пускает их в оборот, то правители могут вмешаться с целью побудить собственника выполнять свою социальную функцию: заботиться «о правильном согласно с их назначением использовании богатств, обладателем которых он является» [160, с. 19, 89].

А. Г. Гойхбарг, руководивший составлением Гражданского кодекса РСФСР 1922 г., ставшего основой для Гражданского кодекса БССР 1923 г. [297, ст. 29], во многом поддерживает выводы Л. Дюги. Он считает, что французский учёный, хотя и не всегда отмечает неразрывную связь между экономическими отношениями и порождаемой ими правовой регулировкой, ставит на реалистическую почву вопрос о происхождении и развитии права, блестяще опровергает метафизическое представление о праве как о чём-то таинственно присущем индивидам; приходит к правильным выводам о замене субъективного права социальной функцией и о том, что защитой со стороны общества могут и должны пользоваться только действия, предназначенные для достижения социальной цели или цели, признаваемой в качестве таковой [160, с. 6]. Вместе с тем А. Г. Гойхбарг отмечает, что Л. Дюги в силу неправильного понимания социальной цели приходит и к некоторым ошибочным выводам, в частности, о необходимости существования собственности, о том, что дело будущего — не уничтожение одного класса другим, а режим координации и иерархии классов [160, c. 6].

Таким образом, на основе отрицания субъективного права возникает мысль о необходимости замены понятия «субъективное право» на понятие «социальная цель», «социальная функция». В последующем на основе данного суждения появляются идеи: об относительности права, в рамках которой абсолютность прав связывается с обязанностью не нарушать пределы, установленные законом, а относительность — с обязанностью поступать в соответствии с социальными целями [9, с. 431]; о необходимости наполнения субъективного права новым содержанием.

Так, советские учёные в большинстве своём, не отрицая существования категории «субъективное гражданское право» [9, с. 432; 130, с. 3; 160, с. 6], полагают недопустимым противопоставление личного интереса общественному [85, с. 7; 458, с. 7], утверждают, что в социалистических государствах (в отличие от капиталистических) индивидуализм не является принципиальной особенностью понимания прав и свобод [4, с. 10; 135, с. 45].

В результате в юридической литературе начинают выделять не только индивидуалистическую, но и социалистическую концепцию субъективного права [91, с. 137−149], в рамках которой отрицается возможность противопоставить свою индивидуальность другим лицам вне зависимости от каких-либо условий.

В настоящее время существование субъективных прав никем не ставится под сомнение [319, с. 9; 546, с. 15]. Учёные, как правило, обосновывают необходимость отказаться от социалистической концепции субъективного права, позволяющей в интересах общества ограничить любое право [319, с. 9; 546, с. 15], а также указывают на необходимость в современных условиях, при построении правового государства, принять меры по недопущению противопоставления власти и свободы, исключить пренебрежительное отношение к правам и свободам личности [234, с. 89; 269, с. 172; 501, с. 20]. Так, например, В. Г. Тихиня отмечает, что «высшая ценность правового государства — человек, его права и свободы, а реальное их обеспечение — первейшая задача государственной власти» [505, с. 19]. Однако отдельные авторы по-прежнему правомерное поведение и осуществление права увязывают с социальной полезностью, со следованием публичным интересам [47, с. 35; 344, с. 16; 499, с. 413−414; 566, с. 63].

По нашему мнению, признание в белорусском государстве, что «человек, его права, свободы и гарантии их реализации являются высшей ценностью и целью общества и государства» [230, ст. 2], «в случае неясности или нечеткости предписаний правового акта решения должны приниматься исходя из максимального учета интересов граждан» [301], «участники гражданских правоотношений приобретают и осуществляют свои гражданские права своей волей и в своих интересах» [99, ст. 2], предопределяет невозможность воспринять социалистическую концепцию права и демонстрирует ценность субъективного права как такового.

Что касается осмысления природы субъективного права, то его результатом становится не единство мнений, а множество споров [160, с. 13]. Не вдаваясь в анализ существующих теорий (воли, интереса, свободы, власти, естественных и прирождённых свойств личности и др.), обратим внимание лишь на вопросы о том, входят ли в состав элементов субъективного права интерес и цель (назначение) права, поскольку соответствующие ответы, как показывают имевшие место исследования злоупотребления гражданским правом [76, с. 16−17; 424, с. 9], часто предопределяют путь осмысления рассматриваемой проблемы.
Вопрос о соотношении интереса и субъективного права в юридической литературе не решается однозначно. Так, Р. Иеринг признаёт интерес сущностным элементом субъективного права и определяет права как юридически защищённые интересы [182, с. 8]. Восприятие такого подхода рядом цивилистов [76, с. 9; 424, с. 9; 508, с. 45] приводит некоторых из них к выводу об основополагающем значении категории «интерес» при квалификации злоупотребления гражданским правом [76, с. 16−17, 59, 155; 424, с. 9].

Однако в литературе приводится, на наш взгляд, обоснованная критика соответствующего восприятия сущности субъективного права, подтверждающая, что «право, опосредствующее удовлетворение интереса, и интерес, удовлетворяемый посредством права, не находятся в непосредственном единстве, а остаются внешними по отношению друг к другу» [235, с. 138−141; 556, с. 241].

«Интерес есть основной мотив целесообразной эгоистической деятельности человека» [496, с. 5], «будучи осознанным, интерес выступает как стимул к деятельности» [138, с. 16], в том числе к осуществлению права. Удовлетворение посредством права интереса свидетельствует о том, что последний не может входить в содержание субъективного права; субъективное право служит средством удовлетворения интереса, который возникает у лица независимо от предоставленного ему права [235, с. 139]. Кроме того, «если бы интерес являлся необходимым и ведущим элементом субъективного гражданского права, то его утрата повлекла бы за собой и утрату права» [235, с. 139]. А, по общему правилу, если есть «абстрактное признание какого-нибудь интереса, то нет надобности доказывать и конкретный интерес в отправлении права при каждом обращении к его защите» [83, с. 346]. Более того, никак не влияет на правовую оценку изменение интереса (тот факт, что интерес у лица иной, нежели присутствовал изначально), подтверждение чему мы обнаруживаем и при анализе некоторых дел судебной практики [335]. Вместе с тем такой вывод не исключает, что правопорядком конкретного государства может быть установлена применительно к конкретным отношениям связь определённого интереса и субъективного права (§ 70 Раздела 5 Прусского земского уложения [568], ст. 667 ШГУ [593]).

Относительно включения в субъективное право назначения или цели права имеет место дискуссия, аналогичная приведённой. Так, С. Н. Братусь считает, что субъективное право включает в себя не только содержание, но и его социальное назначение (социальную цель) [51, с. 82]. Придерживается этой точки зрения и А. В. Волков, утверждающий, что сущность субъективного гражданского права
образуют правовая цель и санкционированные средства реализации права, взятые в своём единстве [73, с. 16]. В. П. Грибанов не согласен с такой позицией и приводит, как нам кажется, обоснованные доводы в пользу этого: «цель есть то, на достижение чего направлено данное субъективное право, и потому она не может входить в само субъективное право», а «субъективное право есть средство для достижения определенной цели и потому не ясно, как именно это средство может «включать в себя» определенную цель, даже если ее и назвать «социальной целью» [130, с. 82].

Кроме того, для правильного осмысления исследуемой проблемы значение имеет сложившийся в конкретной системе права подход к установлению субъективного права. Как отмечают П. Катала и Т. Вейр в системе общего права (в отличие от романо-германской) право лицу традиционно предоставляется с многочисленными оговорками, и в последующем только тогда, когда поведение лица не выходит за рамки соответствующих фактов конкретного случая, можно вести речь о наличии права [573, с. 237−238]. В результате этого в системе общего права конструкция запрета злоупотребления правом востребована в меньшей степени, чем в романо-германской [20, с. 11; 573, с. 237].

Таким образом, развитие идеи о субъективном праве демонстрирует, что в Беларуси ценность субъективного гражданского права заключается именно в возможности защиты интересов участников гражданских правоотношений вне зависимости от их противоречия интересам иных участников гражданских правоотношений, общественным и государственным интересам. Интерес и цель, хотя и связаны с субъективным правом, его элементами не являются.

Особенности установления субъективных прав в системе общего права по сравнению с романо-германской предопределяют, что доктрина злоупотребления правом в первой развита меньше, чем во второй.

Идея о необходимости пределов субъективного права сосуществует с суждением о наличии субъективного права.

При этом на протяжении веков представления о том, с целью защиты каких интересов, прежде всего, необходимо ограничивать права, не остаются неизменными.

Основной вопрос, который обсуждается на протяжении веков применительно к ограничениям гражданских прав, заключается в существовании недостаточно определённых критериев и адекватном отражении требуемых ограничений надлежащими понятиями. Во Франции с принятием в 1804 г. ФГК в качестве общих критериев ограничения прав используются такие категории, как публичный (общественный) порядок, добрые нравы, недопустимость причинения вреда другому лицу (ст. 6, 900, 1133, 1382, 1383) [106]. При этом на основе процитированных норм и, прежде всего, ст. 1382 ФГК, в судебной практике Франции развивается понятие «злоупотребление правом» [463, с. 213].

Ст. 1382 ФГК явилась, в частности, основанием для удовлетворения исков: о пресечении недобросовестной конкуренции и взыскании ущерба, причинённого в результате такой конкуренции; о прекращении осуществления права с намеренным причинением вреда без всякой пользы для себя и взыскании ущерба за это [164, с. 287; 567, с. 30]. В Германии принятое 1 июля 1896 г. и вступившее в силу в 1900 г. ГГУ в ряде случаев придаёт юридическое значение таким оценочным понятиям, как «добрые нравы» (§§ 136, 817, 826) и «добрая совесть» (§ 242) [119]. При этом если критерий «добрые нравы» в судебной практике начинает использоваться для ограничения гражданских прав вскоре после принятия ГГУ, то «добрая совесть» — через значительный промежуток времени [36, с. 314; 140, c. 89; 160, с. 57; 597, с. 21].

Однако обратим внимание на использование в Беларуси недостаточно определённых понятий при регулировании общественных отношений и ограничении прав в различные исторические периоды.

В ВкЛ, когда требованием времени являлось признание за личностью как таковой надлежащего значения, развитие чувства законности у населения и замена личного произвола поведением, согласующимся с чёткими предписаниями закона [249, с. 342], формирование профессиональной и независимой судебной системы [483, с. 6−7], упорядочивание общественных отношений посредством писаного права [178, с. 148−149], осмысления ограничений прав, не связанных с чёткими позитивными предписаниями, не происходило. Вместе с тем придание юридического значения при наличии пробелов в правовом регулировании общественных отношений в Статуте ВкЛ 1529 г. (раздел 6) старому обычаю [487, с 70; 489, с. 108], а в Статуте ВкЛ 1588 г. (ст. 54 Раздела 4) — справедливости, совести своей и законам христианским, по смыслу наиболее подходящим [488, с. 284; 490, с. 162], предполагает возможность использования этих критериев при оценке правомерности действий, совершаемых в силу общей свободы.

После прекращения действия Статута ВкЛ 1588 г. в 1831 г. — в Витебской и Могилёвской, в 1840 г. — в Виленской, Гродненской и Минской губерниях [151, с. 26−27] гражданско-правовые отношения на землях Беларуси регулируются Законами Гражданскими, имеющими несколько редакций: 1832 г. [170, ст. 353], 1842 г. [171, ст. 487], 1857 г. [174, ст. 684]. Для цели настоящего исследования интерес представляет третья редакция Законов Гражданских: в ней появляется указание на обязанность лица отвечать за вред и убытки, причинённые деянием, не являющимся ни преступлением, ни правонарушением (ст. 684 СЗГ); в период её применения формируется судебная практика, оцениваемая в доктрине как направленная на пресечение злоупотреблений гражданскими правами [174, ст. 684; 468, ст. 684].

При этом восприятие при составлении СЗГ ряда норм ФГК [254, с. 138], что отражается, в частности, на наличии соответствий между ст. ст. 1382, 1383 ФГК и ст. ст. 574, 684 СЗГ; ст. 1133 ФГК и ст. 1528 СЗГ; ст. 900 ФГК и ст. 1029 СЗГ, позволяет предположить, что законодатель Российской империи поддержал подход французского законодателя относительно придания юридического значения в соответствующих случаях критериям «общественный порядок», «добрые нравы», недопустимость причинения вреда другому лицу [173, с. 554; 175, с. 1097; 469, с. 212; 475, с. 87−88].

Вместе с тем Сенат до конца XIX в. исходил из того, что лишь причинения вреда другому лицу недостаточно для признания осуществления права недопустимым и взыскания убытков, и, как правило, приходил к выводу, что за действия, совершаемые в пределах своего права, никто не обязан ответствовать, хотя бы ими и был причинён кому-либо убыток [469, с. 820]. Данный вывод содержится, в частности, в кассационных решениях Сената № 402 от 1870 г., № 1135 от 1872 г., № 230 от 1877 г., № 242 от 1878 г., № 398 от 1879 г., № 84 от 1884 г., № 85 от 1881 г., № 69 от 1886 г., № 76 от 1890 г., № 63 от 1894 г. [172, с. 454; 469, с. 820].

Однако с конца XIX в. Сенат всё чаще отступает от таких своих разъяснений [469, с. 820] и в качестве противоправного поведения начинает воспринимать не только осуществление права исключительно с целью причинения вреда, но и осуществление права, приводящее к лишению другого возможности пользоваться своим правом [172, с. 454; 469, с. 778]. Помимо этого Сенат в Решении № 126 от 1902 г. констатирует: «Положить точно определённую грань между свободой пользоваться своим правом и обязанностью уважать право соседа — теоретически нельзя; грань эта в каждом спорном случае должна быть определена судом. Вообще же можно сказать только, что должна быть соблюдаема справедливая мера между упомянутыми правом и обязанностью» [173, с. 136].

Октябрьская социалистическая революция 1917 г. привносит в правовую систему Беларуси новую идеологическую концепцию, в рамках которой указывается на должное содержание права в эпоху экономического и политического господства трудящихся: на то, что право должно выражать и защищать классовые интересы трудящихся и в связи с этим должно быть проникнуто началами коллективизма (публично-правовыми), доминирующими над частноправовыми и во многих случаях поглощающими их [213, с. 68].

Общим критерием, на основании которого в советский период происходят ограничения прав, является назначение права: социально-хозяйственное назначение права [96, ст. 1], назначение права в социалистическом обществе в период строительства коммунизма [122, ст. 5]. В практике ограничение гражданских прав происходит на основании как конкретного, так и общего назначения права, которое в БССР и в других советских республиках определяется задачами Советского государства в конкретный период времени [127, с. 89; 130, с. 19; 213, с. 69; 288, с. 9]. Осуществлением права в противоречии с его назначением признаётся, например, неиспользование собственником строения промышленного типа и находящегося в нём оборудования, приводящее к постепенному разрушению последнего [338, с. 1]; неиспользование в течение длительного времени литографских машин и оставление их в разобранном виде и «хаотическом» состоянии [337, с. 6]; продажа сада на сруб [318, с. 16]; выселение собственником дома одного нанимателя с целью найти другого, более выгодного [24, с. 118]; использование права на жилой дом не для удовлетворения жилищных нужд собственника или его семьи, а лишь с единственной целью получения нетрудового дохода [54, с. 4−5]; использование автомашины в качестве источника нетрудового дохода [339, с. 11; 540, с. 5]; получение платы за предсказание судьбы, гадание на картах [541, с. 14].

Вывод о противоречии назначению права означает противоречие либо только общему назначению права, либо конкретному и общему назначению права. В силу этого некоторые советские исследователи, П. И. Стучка [491, с. 64], Б. М. Рубинштейн [457, с. 63], утверждают, что телеологическое толкование не имеет значения при определении назначения права. Так, Б. М. Рубинштейн пишет: «нужно иметь в виду, что цели здесь отнюдь не ведут к телеологии; здесь речь идёт не о целях, присущих историческому процессу, как таковому, а о конкретных, социально-хозяйственных целях» [457, с. 63].

Кроме того по Гражданскому кодексу БССР 1923 г. основаниями для признания сделки недействительной являлись обход закона и направленность сделки к явному ущербу для государства [96, ст. 30] (в Основах гражданского законодательства СССР и союзных республик 1961 г. и в Гражданском кодексе БССР 1964 г. основание «обход закона при совершении сделки» исключено; основание «направленность на явный ущерб для государства» заменено на — «цель, заведомо противная интересам социалистического государства и общества» [122, ст. 51; 341, ст. 314]). В судебной практике обход закона, прежде всего, рассматривался как явление, запрет которого необходим для того, чтобы «не допустить различных махинаций классовых врагов, направленных против строительства социализма и, в частности, коллективизации сельского хозяйства» [134, с. 48; 420, с. 46]. При признании сделки недействительной в силу направленности её к явному ущербу для государства [96, ст. 30] суды первой инстанции, несмотря на разъяснение Народного Комиссариата Юстиции БССР от 1925 г. о том, что ст. 30 Гражданского кодекса БССР 1923 г. подлежит применению только в том случае, «если причинённый государству ущерб имел место при самом совершении таких сделок» [134, с. 43], часто допускали ошибки: признавали «договор недействительным лишь в силу изменения конъюнктуры (например, в силу того, что в настоящий момент можно получить арендную плату значительно большую, чем установлена в договоре)» [187, с. 134].

Также отечественный законодатель в советский период в некоторых случаях придавал непосредственное юридическое значение общим началам экономической политики и общегосударственным интересам [1, с. 52], общим принципам советского законодательства и общей политике рабоче-крестьянского правительства [107, ст. 4].

Таким образом, в советский период акцент делается на ограничении (лишении) гражданских прав на основании общих критериев вне связи с защитой интересов другого участника гражданских правоотношений; ограничение прав в соответствующих случаях, преимущественно, происходило «в пользу государства». Лишь в редких случаях общее назначение права является основой предоставления прав другому участнику правоотношений. При этом соответствующие ограничения «в пользу другого лица», как правило, основывались на классовом подходе. Верховный Суд БССР в инструктивном письме № 1 от 1929 г. указывает, что право на выселение и расторжение договора найма на основании п. з ст. 173 Гражданского кодекса БССР 1923 г. подлежит защите не всегда, поскольку «было бы классово-невыдержанным выселить рабочего, который в силу болезни членов семьи и т. д. не имел возможности внести квартплату» [188, с. 151]. Схожий подход судебных инстанций обнаруживает себя и в других советских республиках [457, с. 79; 466, с. 47]. Однако имеют место примеры предоставления прав и вне связи с классовым подходом. При рассмотрении одного из дел Верховный Суд СССР сделал следующий вывод: «Отсутствие в гражданском кодексе норм, регулирующих в подобных случаях взаимоотношения между пострадавшим и организацией, в интересах которой он действовал, не может служить основанием к отказу в иске. Поскольку гражданские кодексы союзных республик не дают ответа для разрешения спора … суду следовало исходить из начал, заложенных в Конституции СССР, и из общей политики Советского Правительства» [540, с. 13- 14].

С произошедшим в 1991 г. распадом СССР Беларусь отказывается от социалистического пути развития и от оценки различных правовых институтов через призму необходимого при строительстве коммунизма. В результате этого возникает необходимость переосмысления ранее существовавших подходов к регулированию гражданско-правовых отношений, в том числе общих критериев ограничения гражданских прав. Так, Законом Республики Беларусь от 3 марта 1994 г. № 2840-XII внесены изменения в ст. 5 Гражданского кодекса БССР 1964 г.: из ч. 1 исключены слова «в социалистическом обществе в период строительства коммунизма»; из ч. 2 — слова «социалистического» и «строящего коммунизм» [299, ст. 6]. В результате таких изменений статья стала содержать следующие нормативные положения: «гражданские права охраняются законом, за исключением случаев, когда они осуществляются в противоречии с назначением этих прав» (ч. 1); «при осуществлении прав и исполнении обязанностей граждане и организации должны соблюдать законы, уважать правила общежития и моральные принципы общества» (ч. 2) [122, ст. 5]. Отечественным законодателем во многом был воспринят подход Основ гражданского законодательства СССР и республик 1991 г., которые должны были вступить в силу в СССР с 1 января 1992 г. [342, ст. 5].

Кардинальные же изменения в правовом регулировании соответствующих отношений происходят лишь в 1998 г. с принятием ГК. Отказ от подхода советского периода о господстве государственного контроля над поведением субъектов гражданского права и провозглашение принципа «участникам гражданских правоотношений разрешено всё, что не запрещено законом» [117, с. 172] подтверждает процитированная выше ч. 3 ст. 2 ГК в сочетании с установленными законодательством ограничениями прав. При этом законодатель называет и поясняет принципы, определяющие и регламентирующие гражданские правоотношения [99, ст. 2], а также вводит запрет на злоупотребление правом во всевозможных формах [99, ст. 9]. Вместе с тем ст. 23 Конституции Республики Беларусь 1994 г. устанавливает пределы ограничений прав, в том числе гражданских: «Ограничение прав и свобод личности допускается только в случаях, предусмотренных законом, в интересах национальной безопасности, общественного порядка, защиты нравственности, здоровья населения, прав и свобод других лиц» [230, ст. 23].

В белорусской судебной практике наличие злоупотребления гражданским правом, как правило, обосновывается несоответствием осуществления права назначению того или иного правового института [433], а также нарушением гражданско-правовых принципов: добросовестности и разумности [371; 433; 437; 441], равенства и баланса интересов [434].

При этом дела, в которых имел место вывод о злоупотреблении гражданским правом, в большинстве своём связаны либо с ситуациями, обозначенными в постановлении Пленума Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь от 31 октября 2011 г. № 20 «О некоторых вопросах рассмотрения дел с участием коммерческих организаций и их учредителей (участников)» [304], либо с требованиями об уплате процентов (за пользование чужими денежными средствами (до момента внесения в ГК изменений, предоставивших суду право уменьшать размер соответствующих процентов), по договору коммерческого займа), когда их размер значительно превышает ставку рефинансирования Национального банка Республики Беларусь [369; 380; 434; 440].

Таким образом, в Беларуси при ограничении гражданских прав в различные временные периоды использовались следующие общие критерии: общественный порядок, добрые нравы, недопустимость причинения вреда другому лицу, общегосударственные интересы, социально-хозяйственное назначение права, назначение права в социалистическом обществе в период строительства коммунизма, назначение субъективного права, принципы права. При этом практика использования общих критериев ограничения гражданских прав в советский период, воспринимаемая в настоящее время как необоснованная, свидетельствует, что использование общих критериев для ограничения гражданских прав может у общества вызывать опасения. В силу этого представляется необходимым использовать соответствующие критерии исключительно для защиты интересов участников гражданских правоотношений. Иными словами, в Беларуси признание поведения одного участника гражданских правоотношений злоупотреблением гражданским правом должно влечь признание права за другим участником таких правоотношений. Представляется, что лишь при таком подходе существование запрета злоупотребления гражданским правом не будет входить в диссонанс с позицией многих отечественных учёных и практиков о необходимости упрощения гражданского законодательства путём снятия многочисленных запретов и ограничений [551, с. 198].

Значение морали не только при правотворчестве, но и при правоприменении не ставится под сомнение длительное время. Однако в XVII в. Л. Вельтхейзен и Х. Томазий, протестуя против обыденного в период Средневековья вторжения власти с её принудительными средствами в область веры, против процессов о колдовстве, защищая свободу внутреннего убеждения, настаивают на необходимости разграничения права и нравственности [291, с. 58, 141]. Х. Томазий утверждает, что к нравственной области следует относить «обязанности внутренние, которые рождаются из сознания и в нём находят для себя опору; к праву — обязанности внешние, которые имеют за себя авторитет внешнего предписания власти» [291, с. 141].

В последующем разграничение права и нравственности поддерживает И. Кант [291, с. 97]. Вместе с тем он различает в нравственной области субъективное (не познаваемое и имеющее значение только для воли конкретного лица) и объективное (познаваемое и имеющее силу для каждого разумного существа) и, основываясь на существовании объективного в нравственной области, выводит категорический императив как закон всеобщего долженствования [291, с. 97].

Позиция о необходимости различать субъективную и объективную мораль одни авторы отвергают, другие — поддерживают (при этом среди них возникает полемика относительно того, следует ли разграничивать термины «мораль» и «нравственность»; мы в настоящей работе исходим из тождественности данных понятий).

Так, сторонники либертарно-юридической концепции права отрицают существование объективного в морали. При этом они считают, что справедливость, свобода, равенство — это не моральные, не нравственные, не религиозные ценности и требования, а ценности и требования правовые, объективные, сущностные свойства именно права [289, с. 58, 80]; мораль Канта «по сути своей юридична» и потому моралью именоваться не может [289, с. 58, 80]: категорический императив Канта представляет собой не что иное, как принцип формально-правового равенства [27, с. 120; 289, с. 489]. Восприятие либертарно-юридической концепции права некоторыми исследователями проблемы злоупотребления правом приводит их к предсказуемому выводу о том, что злоупотребление гражданским правом (как и любое другое правовое явление) не может быть признано аморальным, а правовой запрет не может придавать значение моральным требованиям [27, с. 11, 13, 189; 169, с. 9].

Таким образом, вывод отдельных авторов (в том числе некоторых сторонников предоставления суду широкого простора для судебного усмотрения [27, с. 10]) о недопустимости придания юридического значения моральным положениям, имеет в своей основе лишь неприятие терминов «мораль», «нравственность», «этика».

Однако, кроме этого, имеются и другие доводы в пользу того, что моральным нормам юридическое значение придано быть не должно.

Советские авторы в обоснование того, что необходимость использовать моральные критерии в социалистических государствах отсутствует, а их присутствие в странах капиталистических причиняет вред интересам общества, приводят следующие аргументы: в силу отсутствия антагонистических противоречий между классами и выражения советским правом интересов всех трудящихся, положения социалистического права не могут расходиться и не расходятся с требованиями морали социалистического общества [18, с. 9−10; 325, с. 22; 526, с. 2; 527, с. 69]; рассуждения о самодовлеющем значении морали и определения морали как «совести» данного лица, как «желания добра ради самого добра» в принципе недопустимы и являются филистерскими, поскольку отрывают мораль от экономического базиса и игнорируют её классовую сущность [556, с. 107, 108]; наличие в гражданском законодательстве капиталистических государств понятий наподобие «добрых нравов», «добросовестности» не примиряет противоречивые интересы, а приводит к нарушению интересов трудящихся, предоставляя возможность буржуазному суду применять закон в желаемом для монополистов смысле [130, с. 29; 556, с. 21; 557, с. 74]. При этом советские исследователи, как правило, утверждают, что моральные принципы в социалистических государствах, несмотря на наличие в гражданском законодательстве требования «уважать правила социалистического общежития и моральные принципы общества, строящего коммунизм» [122, ст. 5; 341, ст. 5], не имеют непосредственного юридического значения, а проявляют себя лишь при установлении конкретных правил или в привязке с запретом на осуществление прав в противоречии с их назначением [9, с. 435−436; 51, с. 85; 127, с. 19−20; 325, с. 10; 458, с. 8; 526, с. 12].

Отметим, что иного мнения в советский период придерживались немногие правоведы. Например, белорусский цивилист А. Н. Романович утверждала, что в ряде случаев для оценки поведения людей при применении действующих норм гражданского права, следует использовать правила совместного общежития и моральные принципы общества, непосредственно в гражданско-правовые нормы не включённые и существующие как социальные нормы неправового характера [109, с. 34]. В целом же, по справедливому утверждению В. Н. Бибило, советская юридическая мысль немало потрудилась над тем, чтобы в качестве регулятора отношений, возникающих при рассмотрении и разрешении дел, воспринимались лишь правовые нормы, а соответствующее значение моральных и иных социальных норм отвергалось [39, с. 50].

В постсоветский период единого подхода к использованию нравственных ценностей при правоприменении не существует.

Ряд авторов отвергает идею о придании юридического значения моральным нормам, в том числе и при квалификации злоупотребления правом, на том основании, что при её проведении невозможно обеспечить единство практики [2, с. 112; 245, с. 43; 367, с. 14; 424, с. 71−72]. Некоторые также отмечают, что моральные категории («добросовестность», «добропорядочность» и др.), будучи «чужеродными элементами» для законодательства бывшей республики СССР, в соответствующем законодательстве не приживаются [165, с. 94−95; 245, с. 43].

Однако многие исследователи, напротив, обращают внимание на значимость использования нравственных ценностей при правотворчестве и правоприменении [38, с. 79; 45, с. 152; 157, с. 14], на необходимость укрепления взаимодействия права и морали [48, с. 60, 63; 546, c. 18; 550, с. 8; 551, с. 174], на значимость развития гражданского права в направлении повышения его «моральности» [229, с. 35−44; 514, с. 168−169; 554, с. 20]. В качестве моральных положений, значимость которых (в том числе при правоприменении) подчёркивается законодателем посредством признания их основными началами гражданского законодательства, рассматриваются: добросовестность [38, с. 79; 77, с. 20; 177, с. 43; 209, с. 24; 497, с. 297; 543, с. 103], равенство [69, с. 130], разумность [38, с. 79; 243, с. 256; 454, с. 267], гуманизм [27, с. 52; 229, с. 56], справедливость [38, с. 79; 45, с. 188; 229, с. 45]. При этом Н. Л. Бондаренко, по результатам осмысления значения для правоприменения закреплённого в ст. 2 ГК принципа добросовестности и разумности, приходит к выводу о том, что «включение в нормы гражданского законодательства моральных норм … меньшее зло, чем жесткое нормативное регулирование» [45, с. 152].

Разночтения в отношении нравственных ценностей отражаются и во взглядах на злоупотребление гражданским правом.

Одни авторы считают недопустимым критерии злоупотребления правом находить непосредственно в морально-этической плоскости [2, с. 110, 112; 27, с. 13; 165, с. 94−95; 169, с. 9; 365, с. 151; 367, с. 14] (к этой же группе исследователей можно отнести и некоторых представителей науки общей теории права, которые рассматривают аморальное осуществление права в качестве одной из разновидностей злоупотребления правом, однако утверждают, что оно правомерно и его совершение никаких правовых последствий не вызывает [261, с. 256; 535, с. 61; 536, с. 273]).

Другие, напротив, запрет злоупотребления гражданским правом связывают с воплощением в практике идеи о юридическом значении морали [75, с. 17; 283, с. 109; 554, с. 22]. При этом в зависимости от того, связывается ли соответствующее значение с субъективным или объективным в морали, формируются два подхода. В соответствии с одним значение имеет мотивация субъекта к использованию юридической возможности, предоставленной ему в форме субъективного права; согласно другому — несоответствие поведения моральным нормам, сложившимся в обществе [261, с. 42; 358, с. 93; 366, с. 38; 462, с. 10].

В связи с изложенным отметим следующее.

Определение сущности того или иного правового явления в морально этической плоскости не предполагает разрешения споров исключительно на основании судебного усмотрения. Несмотря на трудность в формализации представлений о зле даже для целей конкретного правового института [367, с. 14], возможно показать единственное направление мыслительной деятельности суда при определении этого зла. Для этого необходимо определить, какие нравственные ценности могут быть использованы при ограничении прав. При этом следует помнить, что запрещая аморальное осуществление права, нельзя «переусердствовать, принеся в жертву стабильность и правовую устойчивость» [58, с. 85] и допустить «злоупотребление моралью».

Моральные категории, действительно, могут использоваться при оценке как самого поведения, так и его мотивов (тогда, когда мотив, направляющий поведение, является безнравственным, традиционно признаётся наличие злой воли) [325, с. 82, 103]. При этом в литературе издавна (безотносительно проблемы злоупотребления правом) идут споры о том, из чего следует исходить в моральной оценке поступка: его мотива и (или) его результата [325, с. 58−59]. По нашему мнению, когда речь идёт исключительно о моральной оценке, ответы на данный вопрос могут быть разные; когда же вопрос состоит в морально-правовой оценке поведения, то результат должен учитываться всегда, а мотив — в зависимости от сферы общественных отношений, в которой поступок себя проявляет. Увязывание правомерного исключительно со стремлением к добру, отсутствием своекорыстной мотивации не только не соответствует специфике регулирования гражданско-правовых отношений, но и предполагает наделение права функциями иных социальных регуляторов.

Изложенное свидетельствует также и о том, что либертарно-юридической школой права правильно поставлен вопрос: необходимо как-то отделять нравственные ценности, которые могут или должны иметь юридическое значение, от нравственных ценностей, которым такое значение придаваться не должно.

Прежде всего, следует признать, что та или иная нравственная ценность может быть годной к использованию при правоприменении, если она является ценностью общества: право «при полной нейтральности по отношению ко всем допускающим различие убеждений нравственным вопросам» должно проводить в жизнь общепризнанные в данном обществе нравственные принципы [476; 544, с. 107]. При этом, очевидно, что признание того или иного положения нравственной ценностью общества должно основываться на её восприятии в обществе, а не на полезности такого признания для государственной власти. Так, хотя некоторые принципы коммунистической морали могут быть признаны нравственными ценностями в любом обществе [73, с. 107−108; 155, с. 29−34] и вне связи с какой-либо идеологией, признание борьбы с индивидуалистическими устремлениями в качестве основной задачи утверждения коммунистической морали [155, с. 46; 325, с. 131] и отражение этой борьбы в советской судебной практике привело к критике имевшего место в советский период подхода к определению перечня нравственных ценностей общества, увязыванию его с тем, «что полезно государственной власти» [501, с. 32].

Кроме того, при вовлечении в правовое регулирование нравственных ценностей общества, следует учитывать, что признать за некоторыми из них юридическое значение означает указать государству на необходимость вторгаться в отношения, от вмешательства в которые оно должно воздерживаться [473, с. 77- 78], парализовать гражданский оборот, и, по справедливому утверждению Л. И. Петражицкого, изуродовать сами нравственные ценности [351, с. 56]. Действительно, если чувствам любви, милости, сострадания к ближнему придать юридическую силу или на их основе производить обязательное перераспределение материальных благ, то можно вести речь об искажении соответствующих ценностей и возможности злоупотребления моральными нормами. При этом примеры, приводимые в литературе, направленные на демонстрацию невозможности использовать нравственные ценности при правоприменении, в действительности, свидетельствуют лишь о том, что не каждой нравственной ценности может быть придано соответствующее значение. Иными словами, лишь те нравственные ценности, которые можно признать также ценностями правовыми, могут иметь юридическое значение.
Что касается утверждения о том, что справедливость, свобода, равенство — это исключительно правовые по своей природе ценности, то оно не соответствует реальному восприятию данных ценностей в обществе и является достаточно условным. Правовые запреты во многих случаях «представляют собой „переведенные на юридический язык“ и оснащенные юридической санкцией моральные запреты» [12, с. 47] и имеют место в тех ситуациях, когда физическая возможность что-то совершить не исключается [531, с. 5]. Соблюдение правовой нормы, являющейся обязательной в силу имеющей место власти нормодателя над адресатом нормы, может быть связана не только с опасением карательных мер за несоблюдение нормы права, но и с положительной оценкой, одобрением как действий, ею предписываемых, так и результатов этих действий [596, с. 110].

Таким образом, при правоприменении, в том числе, при ограничении прав, могут быть использованы лишь нравственные ценности общества, в то же время являющиеся ценностями правовыми. При этом лишь безнравственный мотив не может трансформировать правомерное в противоправное.

При анализе различных подходов к пониманию злоупотребления гражданским правом, следует учитывать, что в основе суждений ряда исследователей проблемы злоупотребления гражданским правом (в частности, сторонников либертарно-юридической концепции права) находится не отрицание юридического значения нравственных ценностей общества, а лишь неприятие терминов «мораль» и «нравственность».

Возможность различать естественное и позитивное право, и исходить из того, что первое доминирует над вторым, является камнем преткновения правоведов на протяжении веков. Так, юристы доболонских школ (в Риме и Равенне, лонгобардско-римского права в Павии), считая себя преемниками римских классических юристов, полагают необходимым отступать от положительных предписаний закона тогда, когда этого требуют соображения целесообразности и справедливости [357, с. 2; 494, с. 15]. К такому же выводу в последующем приходят и канонисты [35, с. 244; 191, с. 41−42]. Однако в то же время светские юристы, представленные, прежде всего, глоссаторской школой в Болонье, несмотря на имевшую место полемику между двумя учениками Ирнерия, в своём подавляющем большинстве рассматривали римское право в качестве непререкаемого авторитета [191, с. 42−44; 357, с. 9−11].

Пришедшая на смену глоссаторам школа комментаторов (постглоссаторов), хотя и исходит из того, что правотворчество должно отталкиваться от идеи справедливости и естественных прав, полагает, что при правоприменении писаный закон имеет приоритет перед началами естественного права [146, с. 19; 191, с. 46−47; 290, с. 132; 357, с. 17, 43]. Не избегает воздействия этой школы и правовая система ВкЛ [45, с. 29; 66, с. 51; 146, с. 20; 152, с. 18−19].

Однако со временем, в результате недовольства схоластической (систематически-дедуктивной) методой школы комментаторов, начинается новый этап — гуманистическое направление, представители которого выступают «за восстановление первоначальных римских текстов, за освобождение их от всех последующих накоплений» [191, с. 48] и подчёркивают «интерпретационную роль юриста по отношению к положительным нормам закона» [357, с. 26]. На территории ВкЛ идеи школы права гуманистов, в том числе о преобладании писаного права над остальными источниками права, приводят к процессам «рационализации, гуманизации и концептуализации права» [555, с. 132].

В истории же юриспруденции гуманистическое направление сменяют новые течения, одним из которых становится школа естественного права, утверждающая, что сама жизнь нуждается в нравственных критериях, при этом являющихся не требованиями религиозного догмата, а вырабатываемых светской наукой [357, с. 28; 423].

Что касается утверждения о том, что справедливость, свобода, равенство — это исключительно правовые по своей природе ценности, то оно не соответствует реальному восприятию данных ценностей в обществе и является достаточно условным. Правовые запреты во многих случаях «представляют собой „переведенные на юридический язык“ и оснащенные юридической санкцией моральные запреты» [12, с. 47] и имеют место в тех ситуациях, когда физическая возможность что-то совершить не исключается [531, с. 5]. Соблюдение правовой нормы, являющейся обязательной в силу имеющей место власти нормодателя над адресатом нормы, может быть связана не только с опасением карательных мер за несоблюдение нормы права, но и с положительной оценкой, одобрением как действий, ею предписываемых, так и результатов этих действий [596, с. 110].

Таким образом, при правоприменении, в том числе, при ограничении прав, могут быть использованы лишь нравственные ценности общества, в то же время являющиеся ценностями правовыми. При этом лишь безнравственный мотив не может трансформировать правомерное в противоправное.

При анализе различных подходов к пониманию злоупотребления гражданским правом, следует учитывать, что в основе суждений ряда исследователей проблемы злоупотребления гражданским правом (в частности, сторонников либертарно-юридической концепции права) находится не отрицание юридического значения нравственных ценностей общества, а лишь неприятие терминов «мораль» и «нравственность».

Возможность различать естественное и позитивное право, и исходить из того, что первое доминирует над вторым, является камнем преткновения правоведов на протяжении веков. Так, юристы доболонских школ (в Риме и Равенне, лонгобардско-римского права в Павии), считая себя преемниками римских классических юристов, полагают необходимым отступать от положительных предписаний закона тогда, когда этого требуют соображения целесообразности и справедливости [357, с. 2; 494, с. 15]. К такому же выводу в последующем приходят и канонисты [35, с. 244; 191, с. 41−42]. Однако в то же время светские юристы, представленные, прежде всего, глоссаторской школой в Болонье, несмотря на имевшую место полемику между двумя учениками Ирнерия, в своём подавляющем большинстве рассматривали римское право в качестве непререкаемого авторитета [191, с. 42−44; 357, с. 9−11].

Пришедшая на смену глоссаторам школа комментаторов (постглоссаторов), хотя и исходит из того, что правотворчество должно отталкиваться от идеи справедливости и естественных прав, полагает, что при правоприменении писаный закон имеет приоритет перед началами естественного права [146, с. 19; 191, с. 46−47; 290, с. 132; 357, с. 17, 43]. Не избегает воздействия этой школы и правовая система ВкЛ [45, с. 29; 66, с. 51; 146, с. 20; 152, с. 18−19].

Однако со временем, в результате недовольства схоластической (систематически-дедуктивной) методой школы комментаторов, начинается новый этап — гуманистическое направление, представители которого выступают «за восстановление первоначальных римских текстов, за освобождение их от всех последующих накоплений» [191, с. 48] и подчёркивают «интерпретационную роль юриста по отношению к положительным нормам закона» [357, с. 26]. На территории ВкЛ идеи школы права гуманистов, в том числе о преобладании писаного права над остальными источниками права, приводят к процессам «рационализации, гуманизации и концептуализации права» [555, с. 132].

В истории же юриспруденции гуманистическое направление сменяют новые течения, одним из которых становится школа естественного права, утверждающая, что сама жизнь нуждается в нравственных критериях, при этом являющихся не требованиями религиозного догмата, а вырабатываемых светской наукой [357, с. 28; 423].
Что касается утверждения о том, что справедливость, свобода, равенство — это исключительно правовые по своей природе ценности, то оно не соответствует реальному восприятию данных ценностей в обществе и является достаточно условным. Правовые запреты во многих случаях «представляют собой „переведенные на юридический язык“ и оснащенные юридической санкцией моральные запреты» [12, с. 47] и имеют место в тех ситуациях, когда физическая возможность что-то совершить не исключается [531, с. 5]. Соблюдение правовой нормы, являющейся обязательной в силу имеющей место власти нормодателя над адресатом нормы, может быть связана не только с опасением карательных мер за несоблюдение нормы права, но и с положительной оценкой, одобрением как действий, ею предписываемых, так и результатов этих действий [596, с. 110].

Таким образом, при правоприменении, в том числе, при ограничении прав, могут быть использованы лишь нравственные ценности общества, в то же время являющиеся ценностями правовыми. При этом лишь безнравственный мотив не может трансформировать правомерное в противоправное.

При анализе различных подходов к пониманию злоупотребления гражданским правом, следует учитывать, что в основе суждений ряда исследователей проблемы злоупотребления гражданским правом (в частности, сторонников либертарно-юридической концепции права) находится не отрицание юридического значения нравственных ценностей общества, а лишь неприятие терминов «мораль» и «нравственность».

Возможность различать естественное и позитивное право, и исходить из того, что первое доминирует над вторым, является камнем преткновения правоведов на протяжении веков. Так, юристы доболонских школ (в Риме и Равенне, лонгобардско-римского права в Павии), считая себя преемниками римских классических юристов, полагают необходимым отступать от положительных предписаний закона тогда, когда этого требуют соображения целесообразности и справедливости [357, с. 2; 494, с. 15]. К такому же выводу в последующем приходят и канонисты [35, с. 244; 191, с. 41−42]. Однако в то же время светские юристы, представленные, прежде всего, глоссаторской школой в Болонье, несмотря на имевшую место полемику между двумя учениками Ирнерия, в своём подавляющем большинстве рассматривали римское право в качестве непререкаемого авторитета [191, с. 42−44; 357, с. 9−11].

Пришедшая на смену глоссаторам школа комментаторов (постглоссаторов), хотя и исходит из того, что правотворчество должно отталкиваться от идеи справедливости и естественных прав, полагает, что при правоприменении писаный закон имеет приоритет перед началами естественного права [146, с. 19; 191, с. 46−47; 290, с. 132; 357, с. 17, 43]. Не избегает воздействия этой школы и правовая система ВкЛ [45, с. 29; 66, с. 51; 146, с. 20; 152, с. 18−19].

Однако со временем, в результате недовольства схоластической (систематически-дедуктивной) методой школы комментаторов, начинается новый этап — гуманистическое направление, представители которого выступают «за восстановление первоначальных римских текстов, за освобождение их от всех последующих накоплений» [191, с. 48] и подчёркивают «интерпретационную роль юриста по отношению к положительным нормам закона» [357, с. 26]. На территории ВкЛ идеи школы права гуманистов, в том числе о преобладании писаного права над остальными источниками права, приводят к процессам «рационализации, гуманизации и концептуализации права» [555, с. 132].

В истории же юриспруденции гуманистическое направление сменяют новые течения, одним из которых становится школа естественного права, утверждающая, что сама жизнь нуждается в нравственных критериях, при этом являющихся не требованиями религиозного догмата, а вырабатываемых светской наукой [357, с. 28; 423].
Что касается утверждения о том, что справедливость, свобода, равенство — это исключительно правовые по своей природе ценности, то оно не соответствует реальному восприятию данных ценностей в обществе и является достаточно условным. Правовые запреты во многих случаях «представляют собой „переведенные на юридический язык“ и оснащенные юридической санкцией моральные запреты» [12, с. 47] и имеют место в тех ситуациях, когда физическая возможность что-то совершить не исключается [531, с. 5]. Соблюдение правовой нормы, являющейся обязательной в силу имеющей место власти нормодателя над адресатом нормы, может быть связана не только с опасением карательных мер за несоблюдение нормы права, но и с положительной оценкой, одобрением как действий, ею предписываемых, так и результатов этих действий [596, с. 110].

Таким образом, при правоприменении, в том числе, при ограничении прав, могут быть использованы лишь нравственные ценности общества, в то же время являющиеся ценностями правовыми. При этом лишь безнравственный мотив не может трансформировать правомерное в противоправное.

При анализе различных подходов к пониманию злоупотребления гражданским правом, следует учитывать, что в основе суждений ряда исследователей проблемы злоупотребления гражданским правом (в частности, сторонников либертарно-юридической концепции права) находится не отрицание юридического значения нравственных ценностей общества, а лишь неприятие терминов «мораль» и «нравственность».

Возможность различать естественное и позитивное право, и исходить из того, что первое доминирует над вторым, является камнем преткновения правоведов на протяжении веков. Так, юристы доболонских школ (в Риме и Равенне, лонгобардско-римского права в Павии), считая себя преемниками римских классических юристов, полагают необходимым отступать от положительных предписаний закона тогда, когда этого требуют соображения целесообразности и справедливости [357, с. 2; 494, с. 15]. К такому же выводу в последующем приходят и канонисты [35, с. 244; 191, с. 41−42]. Однако в то же время светские юристы, представленные, прежде всего, глоссаторской школой в Болонье, несмотря на имевшую место полемику между двумя учениками Ирнерия, в своём подавляющем большинстве рассматривали римское право в качестве непререкаемого авторитета [191, с. 42−44; 357, с. 9−11].

Пришедшая на смену глоссаторам школа комментаторов (постглоссаторов), хотя и исходит из того, что правотворчество должно отталкиваться от идеи справедливости и естественных прав, полагает, что при правоприменении писаный закон имеет приоритет перед началами естественного права [146, с. 19; 191, с. 46−47; 290, с. 132; 357, с. 17, 43]. Не избегает воздействия этой школы и правовая система ВкЛ [45, с. 29; 66, с. 51; 146, с. 20; 152, с. 18−19].

Однако со временем, в результате недовольства схоластической (систематически-дедуктивной) методой школы комментаторов, начинается новый этап — гуманистическое направление, представители которого выступают «за восстановление первоначальных римских текстов, за освобождение их от всех последующих накоплений» [191, с. 48] и подчёркивают «интерпретационную роль юриста по отношению к положительным нормам закона» [357, с. 26]. На территории ВкЛ идеи школы права гуманистов, в том числе о преобладании писаного права над остальными источниками права, приводят к процессам «рационализации, гуманизации и концептуализации права» [555, с. 132].

В истории же юриспруденции гуманистическое направление сменяют новые течения, одним из которых становится школа естественного права, утверждающая, что сама жизнь нуждается в нравственных критериях, при этом являющихся не требованиями религиозного догмата, а вырабатываемых светской наукой [357, с. 28; 423].
Идеи школы естественного права привели к тому, что Прусское земское уложение 1794 г. и ФГК 1804 г. стали не механическим соединением действующих норм, а цельными кодексами, построенными на принципах естественного права [358, с. 36−37]. Однако прусский и французский законодатели различным образом оценили возможность доминирования естественного права над позитивным при правоприменении. Прусское земское уложение лишало свободы действий как подданных, так и судей [345, с. 80−81; 358, с. 37; 530, с. 213]; в указе короля Пруссии от 5 февраля 1794 г., возвещавшем о вступлении уложения в силу с 1 июня 1794 г., судьям предписывалось «…ни на йоту не отступать от ясных и четких норм закона по причине мнимых философских разглагольствований или под предлогом толкования, вытекающего из его буквы и духа» [530, с. 139]. Французские суды, напротив, в своей деятельности фактически руководствуются положением из проекта ФГК о том, что «в тех гражданско-правовых вопросах, для которых не имеется точного закона, судья является выразителем справедливости. Справедливость означает возвращение к естественному закону или к обычаям, принятым на случай молчания положительного закона» [463, с. 197], а также используют при разрешении споров общие понятия, наличествующие в ФГК [463, с. 200].

Однако, как показывает история юриспруденции, со временем идеи школы естественного права начинают отторгаться и критиковаться: причиной этого является отсутствие единства позиций о том, каковы принципы естественного права, и как должно происходить согласование права естественного и позитивного, а также игнорирование национальных, исторических, эволюционных факторов в развитии права [208, с. 11; 280, с. 179, 182; 291, с. 63, 72]. Ей на смену приходит историческая школа права с неверием в способности человеческого разума и идеей об укоренённости сущности права в народном духе, о том, что «нет никакой абсолютной справедливости, а есть только справедливость историческая, справедливость народная и эта справедливость — положительное право» [208, с. 11; 357, с. 35].

Вместе с тем проблемы времени, ставящие различные социально политические вопросы и требующие реформирования законодательства, демонстрирующие «чрезвычайную сложность разнообразных борющихся между собой элементов, „классов“ и т. д.», приводят к низвержению господства исторической школы и в очередной раз поднимают вопросы «об общих принципах права, о цели в праве, о методе изучения и толкования…» [292, с. 219; 357, с. 35−36]. Во многом благодаря немецкому правоведу Р. Иерингу и его идеям о значимости цели в праве и борьбы за право [182; 184] складывается новое направление, именуемое как «юриспруденция развития» или «целевая юриспруденция», ориентирующее на то, чтобы при правотворчестве и правоприменении уделять внимание общей цели права и особым целям отдельных правовых институтов, определять, насколько «отдельные предписания права соответствуют тем интересам, которым они служат или которые они призваны примирить» [556, с. 78, 79]. Идея цели в праве проникает как в судебную практику некоторых государств, так и в науку [556, с. 79].

Помимо этого, всё нарастающий «дух критики», имеющий место после падения господства исторической школы права, а также возможность, благодаря выводам И. Канта, поставить учение о естественном праве независимо от тех или иных суждений о фактических условиях правообразования [291, с. 147] приводит к возрождению школы естественного права.

В целом естественно-правовые воззрения, формирующиеся начиная с конца XIX в., можно разделить на две группы. Представители первой группы полагают, что общего идеала, на основании которого можно оценивать позитивное право, не существует, однако суд при рассмотрении конкретного дела должен оценить обоснованность применения к тому или иному случаю соответствующих норм права (школа свободного права, реалистическая школа права, социологическое направление в Соединённых Штатах Америки). Представители второй группы считают возможным найти какие-либо признаки или принципы, которые можно воспринимать как идеал, и сквозь призму которых можно оценивать правовые нормы и поведение, основанное на них (в том числе делать вывод о злоупотреблении гражданским правом). В мусульманских государствах, как отмечает С.Х. М. Ясер, «точное понимание и верное применение теории злоупотребления правом требуют соответствующего анализа норм шариата и принципов, установленных исламским правом. Именно они … служат своеобразным комментарием к ней» [565, с. 10]. В романо-германской системе права европейских континентальных держав закрепление в гражданских кодексах различных принципов поднимает вопросы о возможности при разрешении конкретных споров отдавать приоритет соответствующим принципам, а также их достаточности для проведения в жизнь естественно-правовых воззрений.

Сторонники позитивно-правовых воззрений с начала XX в. избегают предложений вернуться к римскому праву как единственно разумному источнику права. Однако идея о том, что лишь писаное право — благо, не исчезает, а продолжает поддерживаться значительным числом правоведов [33, с. 19; 92, с. 14; 139, с. 100−101; 216, с. 362]. В наиболее концентрированном виде соответствующая идея находит своё воплощение в нормативистской теории права, которая не только исключает возможность отступления от позитивных предписаний, но и предполагает ограниченное толкование нормативного материала [196, с. 16; 542, с. 16, 30, 99, 107−113].

Советскими правоведами идеи о различении права естественного и права положительного и признания первого доминирующим над вторым по-разному оцениваются. Многие, С. Н. Братусь [51, с. 82], Н. С. Малеин [256, с. 60], В. А. Туманов [512, с. 343], критически относятся к такой возможности. С такой критикой коррелируют и определения некоторыми советскими цивилистами принципов гражданского права, в которых обращается внимание лишь на их значение при правотворчестве [53, с. 135; 480, с. 26−27]. Однако некоторые, А. Г. Гойхбарг [90, с. 8], Б. М. Рубинштейн [457, с. 83], И. С. Перетерский [348, с. 72], напротив, доминирование естественного права над позитивным рассматривают в качестве специфической черты советского правопонимания. Например, И. С. Перетерский утверждает, что «…наши законы являются для нашего суда лишь канвой, лишь одним из способов возможного решения дела» [348, с. 72]. Помимо этого ряд учёных, В. П. Грибанов [130, с. 55], О. С. Иоффе [192, с. 110], В. А. Рахмилович [426, с. 53], признают значимость за естественным правом только тогда, когда в законодательстве наличествует основа для этого. Так, В. П. Грибанов, критикуя идею освобождения от «законодательного позитивизма» и возможность вынесения решения на основе «общих принципов, не предусмотренных законом» [130, с. 36−37], признаёт, что противоправным поведение может быть в силу его несоответствия не только конкретной норме права, но нормативно закреплённым принципам гражданского права или его отдельных институтов (хотя бы это поведение и не противоречило конкретной норме права) [128, с. 58; 130, с. 55].

В постсоветский период отношение к рассматриваемой идее во многом зависит от того, увязывается ли естественное право с какими-либо законодательными установлениями. Хотя в литературе, в том числе цивилистической, встречаются утверждения, что справедливость может быть достигнута лишь тогда, когда суду будет предоставлена полная свобода усмотрения (и в соответствующем ракурсе необходимо воспринимать запрет злоупотребления гражданским правом) [27, с. 10], господствующими они не являются и правоприменителями не воспринимаются.

Так, например, указание на невозможность признавать приоритет за естественным правом, не воплощённым каким-либо образом в позитивном праве, содержится в ч. 2 ст. 2 Кодекса чести судьи Республики Беларусь, принятом по результатам первого съезда судей Беларуси [223].

В правовой доктрине естественное право, не находящее для себя основы в законодательстве, как правило, воспринимается лишь как модель, к которой следует стремиться или которую следует учитывать при совершенствовании правового регулирования общественных отношений; при наличии основы в законодательстве для проведения естественного права — наблюдается различное восприятие возможности отступать от соответствующих нормативных предписаний [13, с. 65; 71, с. 10, 13; 115, с. 29; 117, с. 172; 363, с. 6].
Г. А. Василевич утверждает, что «для цивилизованного развития современного государства и права концепции юридического позитивизма недостаточно. Следует искать истоки права в природе человека, его разуме, нравственных принципах, идее справедливости» [59, с. 8]. А. Ф. Вишневский и В. А. Кучинский исходят из того, что естественное право нереализуемо без позитивного и направлено на улучшение, а не на устранение норм права [72, с. 11]. А. М. Абрамович, обращая внимание на значимость воплощения в романо германской системе права европейских континентальных держав компонентов различных концепций правопонимания, позволяющих наполнять её общий концепт новым, прогрессивным содержанием, отмечает, что такого рода процесс не должен привести к трансформации её принципиальной легитимистской сущности [5, с. 33−34]. Н. В. Сильченко, исследовав проблему адекватного отражения в юридическом законе регулируемых общественных отношений, пришёл к выводу о необходимости существования в законах и правовой системе в целом механизмов и процедур, позволяющих, по возможности, блокировать неизбежные в законотворчестве искажения подлинной природы регулируемых общественных отношений [474, с. 39]. Такие позиции согласуются и с подходом Конституционного Суда Республики Беларусь, который, подчёркивая значение принципа правовой определённости [311; 313], обращает внимание на необходимость исключения формального применения закона, не соответствующего духу права и справедливости [312].

Вместе с тем изложенное не исключает непосредственного действия принципов гражданского права и не входит в диссонанс с утверждениями Н. Л. Бондаренко, В. Ф. Чигира, В. П. Шиенка о необходимости использовать принципы гражданского права при правоприменении, при разрешении конкретных споров [45, с. 79; 115, с. 29; 551, с. 195, 198−199].

Мы поддерживаем процитированные выводы белорусских учёных. Сам ход истории показывает необходимость поиска грани, которая смогла бы примирить позиции позитивистов и представителей естественно-правовых воззрений. Однако допущение возможности доминирования естественного права над положительным, не согласуясь с требованием наличия лишь чётких нормативных предписаний, сочетается с различными, порой, противоречащими друг другу идеями (соответственно, интерпретации понятия «злоупотребление гражданским правом» могут быть различными). Ввиду этого, очевидно, идея о доминировании естественного права при её воплощении в практику будет иметь позитивный эффект для личности и общества тогда, когда будет наличествовать единственно возможный ход мыслительной деятельности при оценке обстоятельств конкретного дела (в том числе на предмет того, является ли то или иное поведение злоупотреблением гражданским правом). При этом тот факт, что «наиболее ярко важнейшие социальные ценности с течением времени отражаются в основных принципах права как их юридической форме» [502, с. 22], свидетельствует, что синтез права естественного и права позитивного требует при критике определённых норм гражданского законодательства или поведения, основанного на них, учитывать принципы гражданского права, а также существующие нормативные предписания, основанные на таких принципах.

Идея о недопустимости осуществления права исключительно с целью причинения вреда после падения Римской империи вновь становится предметом осмысления, по крайней мере, в XVII в. Так, в 1678 г. появляется работа С. Стрика «Конкурентоспособность права», в которой обосновывается недопустимость любого злонамеренного пользования правами [154, с. 3]. Со временем появляется и термин «шикана», обозначающий поведение, цель которого — исключительно причинить вред другому лицу [27, с. 174; 214, с. 10; 519, с. 50].

Соответствующая идея, как мы отмечали, впервые находит себе нормативное отражение в Прусском земском уложении: § 107 Введения в Уложение, § 37 Раздела 6 Уложения, § 28 Раздела 8 Уложения [568]. Анализ указанных параграфов показывает определённое развитие идеи древнеримских юристов: о цели причинить кому-либо неприятность может свидетельствовать выбор среди множества способов осуществления права именно того, который причиняет вред (клятвы со стороны лица о том, что цель причинить вред отсутствовала, очевидно, недостаточно). Во многом благодаря этому, § 37 Раздела 6 Уложения достаточно часто применялся в судебной практике Пруссии [154, с. 6].

В последующем восприятие того, что подобная цель свидетельствует о злоупотреблении правом, обнаруживает себя в судебной практике Франции [587], где с принятием ФГК и до настоящего времени вывод о недопустимости осуществления права исключительно с целью причинения вреда основывается на ст. 1382 ФГК [587]. Например, один из французских судов предписал собственнику дома разрушить большую печь, возведённую им на крыше своего дома с целью закрыть отверстие, служащее для освещения лестницы [587].

Вместе с тем появление соответствующей практики не является предопределённым содержанием данной статьи, что подтверждает, в частности, судебная практика других государств [36, с. 98−99; 153, с. 320−321; 154, с. 38−39; 172, с. 459].

Затем и в других государствах происходит осмысление возможности и необходимости запрета на законодательном уровне осуществления права исключительно с целью причинения вреда. При этом иногда при обсуждении этого вопроса имеется острая полемика.

Так, комиссии, занимавшиеся составлением проектов ГГУ, изначально исходили из того, что запрет на осуществление права единственно с намерением причинить вред не сулит положительных результатов и может только создать весьма удобную почву для придирок [153, с. 327; 567, с. 43]. Однако под влиянием верхней палаты общегерманского парламента, занимающейся рассмотрением законопроектов, вносимых в нижнюю палату, комиссия пересмотрела свою позицию и пришла к выводу, что запрет шиканы во всех областях права представляется рискованным и излишним, а желательным он является лишь применительно к праву собственности [153, с. 328]. Однако комиссия рейхстага, в которую поступил проект ГГУ, посчитала и такую позицию не вполне логичной и обоснованной, отметив, что «частичное запрещение шиканы не отвечает ни требованиям оборота, ни правильной теоретической конструкции» [153, с. 328]. В результате в ГГУ появился § 226, согласно которому «не допускается осуществление права, если целью такого осуществления может быть только причинение вреда другому лицу» [119]. Германские цивилисты такой подход поддерживают [557, с. 437]. Обращает на себя внимание, что формулировка нормы ГГУ, в которой воплощена эта идея, такова, что признать поведение подпадающим под её действие можно только тогда, когда исходя из обстоятельств дела невозможно сделать вывод, что лицо не преследовало иную цель.

Австрийский законодатель, который изначально пришёл к выводу о невозможности включения соответствующего запрета в ГУ, впоследствии пересмотрел свою позицию и внёс в уложение соответствующее дополнение [79, § 1295, 1305; 322, § 1295].

Редакционная коллегия, занимавшаяся разработкой Г У Российской империи в период с 1882 г. по 1913 г. и подготовкой трёх редакций проекта этого кодифицированного акта (1899 г., 1903 г., 1913 г.), полагала, что соответствующая идея не подлежит нормативному восприятию (несмотря на то, что в практике Сената такое поведение рассматривалось как противоправное) [120, с. 456−457]. Однако запрет на осуществление права единственно с намерением причинить вред всё же был включён в проект Г У Российской империи 1913 г. по распоряжению министра юстиции Российской империи И. Г. Щегловитова, в котором отмечалось, что такое осуществление права является «не чем иным, как извращением права, вопреки его экономическому и историческому значению» [121, с. 265; 358, с. 93]. В настоящее время осуществление права исключительно с целью (намерением) причинения вреда другому лицу признаётся формой злоупотребления правом в гражданских кодексах Беларуси [99, ст. 9], Австрии [79, ст. 1295(2)], Азербайджана [95, ст. 16], Армении [98, ст. 12], Германии [119, § 226], Грузии [575, ст. 115], Италии [580, ст. 833], Казахстана [100, ст. 8], Кыргызстана [97, ст. 9], Нидерландов [577, ст. 13(2)], России [103, ст. 10], Таджикистана [101, ст. 10], Узбекистана [102, ст. 9], Украины [105, ст. 13]. Кроме того, рассматриваемая идея воспринимается также в других системах права, в частности, в англосаксонской [567, с. 62−71; 572, с. 396] и мусульманской [565, с. 39, 47]. Например, одним из английских судов признано, что стрельба из ружья по своему имуществу с единственной целью попугать лис соседа составляет правонарушение [572, с. 396].

Анализ доктринальных источников показывает, что критики воплощения этой идеи в правовой материи имеются [27, с. 178−181]. Однако, как правило, необходимость в правовом запрете на осуществление права исключительно с целью причинить вред под сомнение не ставится [73, с. 215; 185, с. 49; 365, с. 172; 567, с. 130]. Более того, по мнению отдельных авторов, на современном этапе восприятия лишь этой идеи достаточно для решения проблемы злоупотребления правом [346, с. 58].

Вместе с тем имеются в теории и некоторые разночтения в отношении запрета на осуществление права исключительно с целью причинения вреда. Так, авторы по-разному обосновывают причины запрета такого поведения [9, с. 436; 76, с. 98, 149; 358, с. 96]. Ю. С. Гамбаров поясняет, что запрещение шиканы можно объяснить следующим: во-первых, «нравственный мотив подобного отправления права отвратителен: он заключает в себе начало злобы, которое не может быть покровительствуемо правом» [83, с. 345], во-вторых, такой интерес в осуществлении права не заслуживает защиты общественной власти, и, соответственно, не является субъективным правом [83, с. 345]. И. А. Покровский считает, что исключительная цель причинить вред другому лицу посредством осуществления права представляет собой крайние, антисоциальные шипы эгоизма и свидетельствует об отсутствии законного интереса на осуществление права [358, с. 96−97]. С отсутствием законного интереса злоупотребление правом увязывает и В. А. Вольфсон [76, с. 98, 149]. М. М. Агарков недопустимость шиканы выводит из этики социалистического общества [9, с. 436], В. П. Грибанов и большинство советских исследователей — из требования осуществлять право в соответствии с его назначением [109, с. 53; 130, с. 108; 562, с. 53], Я. В. Грель — из требования справедливости [125, c. 22].

Кроме того, существуют различные ответы относительно того, исключает ли злоупотребление гражданским правом наличие помимо цели причинить вред какой-либо ещё цели. Наряду с утвердительным [365, с. 172; 567, с. 99−100] и отрицательным [399; 406] ответом на обозначенный вопрос, существует точка зрения, что наличие иной цели (помимо причинения вреда) не исключает квалификацию действия в качестве злоупотребления правом только тогда, когда эта цель «противоречит праву или безнравственна» [557, с. 437].

Некоторые исследователи (Ю.С. Гамбаров, Л. Эннекцерус) также утверждают, что для признания действия противоправным требуется установить не только наличие цели причинить вред, но и то, что, исходя из обстоятельств дела, соответствующее действие не может иметь никакой другой цели [83, с. 346; 557, с. 437].

Относительно этой идеи и дискуссируемых применительно к ней вопросов отметим следующее. Соответствующее суждение может сочетаться с различными утверждениями, порой, являющимися по отношению друг к другу взаимоисключающими. Как результат, при рассмотрении «осуществления права исключительно с намерением причинить вред» как частного, а «злоупотребления гражданским правом» как общего объяснение их взаимосвязи может быть различным [203, с. 224].

Существующее, по сути, единство мнений о недозволенности поведения с такой целью объясняется (помимо сочетаемости соответствующей идеи с различными утверждениями) возможностью характеризовать поведение с такой целью как ненормальное, неразумное, игнорирующее такую ценность общества, как права и законные интересы лица. Если нормы согласно классификации Э. Дюркгейма разделить на те, воображение которых не такими, каковы они есть, нас возмущает, и те, мысленное изменение которых такой реакции не порождает [162, с. 110], то запрет на осуществление права исключительно с целью причинить вред другому лицу тяготеет к тому, чтобы быть отнесённым к первой группе. Именно это, как нам кажется, находится в основе утверждения многих правоведов о том, что совершенно естественно, когда при наличии такой цели поведение оценивается как недопустимое (мы также придерживаемся этой позиции).

Однако такая мысленная проекция (о привнесении противоправности соответствующей целью) при проверке её на практике свидетельствует о том, что исключительно субъективного признака (при отсутствии объективного) недостаточно для квалификации злоупотребления гражданским правом. Психиатр В. Х. Кандинский, хотя и отмечает, что едва ли можно сказать, «что озлобление, запальчивость, раздражение суть состояния для человека нормальные», наблюдает их распространённость и у психически здоровых людей [211, с. 22]. Соответственно, восприятие позиции о том, что цель причинить вред вне зависимости от обстоятельств дела привносит противоправность в злоупотребление правом, приведёт к возможности «парализовать» любое осуществление права, вызванное негативным отношением к контрагенту. Кроме того, цель защиты в гражданском праве — предотвратить наступление вреда или компенсировать причинённый вред, а не наказать и воспитать участника гражданских правоотношений.

В силу этого обоснованными представляются приведённые выводы Ю. С. Гамбарова и Л. Эннекцеруса. Как результат, можно утверждать, что присутствие при осуществлении некоторых прав цели причинить вред не позволяет характеризовать поведение как противоправное. Мы согласны с тем, что наиболее точно формулировка соответствующего запрета изложена в § 226 ГГУ. Подход, в соответствии с которым цель причинить вред свидетельствует о злоупотреблении гражданским правом тогда, когда из обстоятельств дела следует, что осуществление гражданского права не может иметь другой цели, находит восприятие и в судебной практике [393; 566, с. 100-

101].

Изложенное предопределяет и наше видение ответа на вопрос, может ли присутствие какой-либо иной цели, помимо цели причинить вред, свидетельствовать о злоупотреблении гражданским правом. Наличие нескольких целей, среди которых присутствует цель причинить вред другому лицу, не исключает квалификацию злоупотребления правом, но сами по себе вне связи с объективными признаками они не могут свидетельствовать о злоупотреблении правом, что подтверждается и судебной практикой [396]. Так, например, цель обогатиться благодаря другим или за чужой счёт (акценты здесь можно расставлять по-разному) сама по себе не является признаком, свидетельствующим о неосновательности обогащения; эта неосновательность может вытекать лишь из объективных признаков.

Таким образом, на данном этапе исследования мы можем сделать следующие выводы.

Теоретико-правовая модель злоупотребления гражданским правом включает следующие элементы: существование субъективных гражданских прав; отрицание их абсолютного характера; возможность оценки поведения на основании не только норм положительного, но и естественного права; возможность использования нравственных ценностей при правовой оценке поведения; исключительная цель причинить вред как основа недопустимости одного из проявлений злоупотребления гражданским правом. На протяжении веков развитие каждого из элементов указанной модели имеет свою специфику и сопряжено, с одной стороны, с дискурсом о возможности, необходимости их восприятия правовыми системами; а, с другой, с борьбой за наличие субъективных прав. Вычленение одного или нескольких из указанных элементов и увязывание именно с ним (ними) эволюции представлений о злоупотреблении гражданским правом может привести к неправильным выводам. Учёт этих элементов позволяет правильно и всесторонне оценить подходы к пониманию злоупотребления гражданским правом, произвести систематизацию правовых концепций злоупотребления гражданским правом. В Беларуси соответствующая модель имеет особенности проявления, указывающие на то, что запрет злоупотребления гражданским правом — это, прежде всего, инструмент защиты интересов участников гражданских правоотношений.

Выводы по главе 1

Проведённое исследование показало, что становление запрета злоупотребления гражданским правом нельзя охарактеризовать как процесс постепенного осознания сущностных признаков правового явления и очищения его от «инородных примесей». Специфика современных доктринальных воззрений на злоупотребление гражданским правом заключается в том, что сформировавшиеся предложения по решению проблемы злоупотребления правом в том или ином государстве в конкретный исторический период не перестают быть актуальными, находя своих сторонников среди современников.

Теоретико-правовая модель злоупотребления гражданским правом включает следующие элементы: существование субъективных гражданских прав; отрицание их абсолютного характера; возможность оценки поведения на основании не только норм положительного, но и естественного права; возможность использования нравственных ценностей при правовой оценке поведения; исключительная цель причинить вред как основа недопустимости одного из проявлений злоупотребления гражданским правом.

В Республике Беларусь теоретико-правовая модель злоупотребления гражданским правом имеет следующие особенности: возможность защиты интересов участников гражданских правоотношений вне зависимости от их противоречия интересам иных участников гражданских правоотношений, общественным и государственным интересам; возможность оценки поведения на основании принципов гражданского права; возможность оценки поведения на основании нравственно-правовых ценностей; признание поведения одного участника гражданских правоотношений злоупотреблением гражданским правом влечёт признание права за другим участником таких правоотношений; цель причинить вред может свидетельствовать о злоупотреблении гражданским правом тогда, когда из обстоятельств дела следует, что осуществление гражданского права не может иметь другой цели.
Так, советские учёные в большинстве своём, не отрицая существования категории «субъективное гражданское право» [9, с. 432; 130, с. 3; 160, с. 6], полагают недопустимым противопоставление личного интереса общественному [85, с. 7; 458, с. 7], утверждают, что в социалистических государствах (в отличие от капиталистических) индивидуализм не является принципиальной особенностью понимания прав и свобод [4, с. 10; 135, с. 45].

В результате в юридической литературе начинают выделять не только индивидуалистическую, но и социалистическую концепцию субъективного права [91, с. 137−149], в рамках которой отрицается возможность противопоставить свою индивидуальность другим лицам вне зависимости от каких-либо условий.

В настоящее время существование субъективных прав никем не ставится под сомнение [319, с. 9; 546, с. 15]. Учёные, как правило, обосновывают необходимость отказаться от социалистической концепции субъективного права, позволяющей в интересах общества ограничить любое право [319, с. 9; 546, с. 15], а также указывают на необходимость в современных условиях, при построении правового государства, принять меры по недопущению противопоставления власти и свободы, исключить пренебрежительное отношение к правам и свободам личности [234, с. 89; 269, с. 172; 501, с. 20]. Так, например, В. Г. Тихиня отмечает, что «высшая ценность правового государства — человек, его права и свободы, а реальное их обеспечение — первейшая задача государственной власти» [505, с. 19]. Однако отдельные авторы по-прежнему правомерное поведение и осуществление права увязывают с социальной полезностью, со следованием публичным интересам [47, с. 35; 344, с. 16; 499, с. 413−414; 566, с. 63].

По нашему мнению, признание в белорусском государстве, что «человек, его права, свободы и гарантии их реализации являются высшей ценностью и целью общества и государства» [230, ст. 2], «в случае неясности или нечеткости предписаний правового акта решения должны приниматься исходя из максимального учета интересов граждан» [301], «участники гражданских правоотношений приобретают и осуществляют свои гражданские права своей волей и в своих интересах» [99, ст. 2], предопределяет невозможность воспринять социалистическую концепцию права и демонстрирует ценность субъективного права как такового.

Что касается осмысления природы субъективного права, то его результатом становится не единство мнений, а множество споров [160, с. 13]. Не вдаваясь в анализ существующих теорий (воли, интереса, свободы, власти, естественных и прирождённых свойств личности и др.), обратим внимание лишь на вопросы о том, входят ли в состав элементов субъективного права интерес и цель (назначение) права, поскольку соответствующие ответы, как показывают имевшие место исследования злоупотребления гражданским правом [76, с. 16−17; 424, с. 9], часто предопределяют путь осмысления рассматриваемой проблемы.

Вопрос о соотношении интереса и субъективного права в юридической литературе не решается однозначно. Так, Р. Иеринг признаёт интерес сущностным элементом субъективного права и определяет права как юридически защищённые интересы [182, с. 8]. Восприятие такого подхода рядом цивилистов [76, с. 9; 424, с. 9; 508, с. 45] приводит некоторых из них к выводу об основополагающем значении категории «интерес» при квалификации злоупотребления гражданским правом [76, с. 16−17, 59, 155; 424, с. 9].

Однако в литературе приводится, на наш взгляд, обоснованная критика соответствующего восприятия сущности субъективного права, подтверждающая, что «право, опосредствующее удовлетворение интереса, и интерес, удовлетворяемый посредством права, не находятся в непосредственном единстве, а остаются внешними по отношению друг к другу» [235, с. 138−141; 556, с. 241].

«Интерес есть основной мотив целесообразной эгоистической деятельности человека» [496, с. 5], «будучи осознанным, интерес выступает как стимул к деятельности» [138, с. 16], в том числе к осуществлению права. Удовлетворение посредством права интереса свидетельствует о том, что последний не может входить в содержание субъективного права; субъективное право служит средством удовлетворения интереса, который возникает у лица независимо от предоставленного ему права [235, с. 139]. Кроме того, «если бы интерес являлся необходимым и ведущим элементом субъективного гражданского права, то его утрата повлекла бы за собой и утрату права» [235, с. 139]. А, по общему правилу, если есть «абстрактное признание какого-нибудь интереса, то нет надобности доказывать и конкретный интерес в отправлении права при каждом обращении к его защите» [83, с. 346]. Более того, никак не влияет на правовую оценку изменение интереса (тот факт, что интерес у лица иной, нежели присутствовал изначально), подтверждение чему мы обнаруживаем и при анализе некоторых дел судебной практики [335]. Вместе с тем такой вывод не исключает, что правопорядком конкретного государства может быть установлена применительно к конкретным отношениям связь определённого интереса и субъективного права (§ 70 Раздела 5 Прусского земского уложения [568], ст. 667 ШГУ [593]).

Относительно включения в субъективное право назначения или цели права имеет место дискуссия, аналогичная приведённой. Так, С. Н. Братусь считает, что субъективное право включает в себя не только содержание, но и его социальное назначение (социальную цель) [51, с. 82]. Придерживается этой точки зрения и А. В. Волков, утверждающий, что сущность субъективного гражданского права образуют правовая цель и санкционированные средства реализации права, взятые в своём единстве [73, с. 16]. В. П. Грибанов не согласен с такой позицией и приводит, как нам кажется, обоснованные доводы в пользу этого: «цель есть то, на достижение чего направлено данное субъективное право, и потому она не может входить в само субъективное право», а «субъективное право есть средство для достижения определенной цели и потому не ясно, как именно это средство может «включать в себя» определенную цель, даже если ее и назвать «социальной целью» [130, с. 82].

Кроме того, для правильного осмысления исследуемой проблемы значение имеет сложившийся в конкретной системе права подход к установлению субъективного права. Как отмечают П. Катала и Т. Вейр в системе общего права (в отличие от романо-германской) право лицу традиционно предоставляется с многочисленными оговорками, и в последующем только тогда, когда поведение лица не выходит за рамки соответствующих фактов конкретного случая, можно вести речь о наличии права [573, с. 237−238]. В результате этого в системе общего права конструкция запрета злоупотребления правом востребована в меньшей степени, чем в романо-германской [20, с. 11; 573, с. 237].

Таким образом, развитие идеи о субъективном праве демонстрирует, что в Беларуси ценность субъективного гражданского права заключается именно в возможности защиты интересов участников гражданских правоотношений вне зависимости от их противоречия интересам иных участников гражданских правоотношений, общественным и государственным интересам. Интерес и цель, хотя и связаны с субъективным правом, его элементами не являются.

Особенности установления субъективных прав в системе общего права по сравнению с романо-германской предопределяют, что доктрина злоупотребления правом в первой развита меньше, чем во второй.

Идея о необходимости пределов субъективного права сосуществует с суждением о наличии субъективного права.

При этом на протяжении веков представления о том, с целью защиты каких интересов, прежде всего, необходимо ограничивать права, не остаются неизменными.

Основной вопрос, который обсуждается на протяжении веков применительно к ограничениям гражданских прав, заключается в существовании недостаточно определённых критериев и адекватном отражении требуемых ограничений надлежащими понятиями. Во Франции с принятием в 1804 г. ФГК в качестве общих критериев ограничения прав используются такие категории, как публичный (общественный) порядок, добрые нравы, недопустимость причинения вреда другому лицу (ст. 6, 900, 1133, 1382, 1383) [106]. При этом на основе процитированных норм и, прежде всего, ст. 1382 ФГК, в судебной практике Франции развивается понятие «злоупотребление правом» [463, с. 213].
Ст. 1382 ФГК явилась, в частности, основанием для удовлетворения исков: о пресечении недобросовестной конкуренции и взыскании ущерба, причинённого в результате такой конкуренции; о прекращении осуществления права с намеренным причинением вреда без всякой пользы для себя и взыскании ущерба за это [164, с. 287; 567, с. 30]. В Германии принятое 1 июля 1896 г. и вступившее в силу в 1900 г. ГГУ в ряде случаев придаёт юридическое значение таким оценочным понятиям, как «добрые нравы» (§§ 136, 817, 826) и «добрая совесть» (§ 242) [119]. При этом если критерий «добрые нравы» в судебной практике начинает использоваться для ограничения гражданских прав вскоре после принятия ГГУ, то «добрая совесть» — через значительный промежуток времени [36, с. 314; 140, c. 89; 160, с. 57; 597, с. 21].

Однако обратим внимание на использование в Беларуси недостаточно определённых понятий при регулировании общественных отношений и ограничении прав в различные исторические периоды.

В ВкЛ, когда требованием времени являлось признание за личностью как таковой надлежащего значения, развитие чувства законности у населения и замена личного произвола поведением, согласующимся с чёткими предписаниями закона [249, с. 342], формирование профессиональной и независимой судебной системы [483, с. 6−7], упорядочивание общественных отношений посредством писаного права [178, с. 148−149], осмысления ограничений прав, не связанных с чёткими позитивными предписаниями, не происходило. Вместе с тем придание юридического значения при наличии пробелов в правовом регулировании общественных отношений в Статуте ВкЛ 1529 г. (раздел 6) старому обычаю [487, с 70; 489, с. 108], а в Статуте ВкЛ 1588 г. (ст. 54 Раздела 4) — справедливости, совести своей и законам христианским, по смыслу наиболее подходящим [488, с. 284; 490, с. 162], предполагает возможность использования этих критериев при оценке правомерности действий, совершаемых в силу общей свободы.

После прекращения действия Статута ВкЛ 1588 г. в 1831 г. — в Витебской и Могилёвской, в 1840 г. — в Виленской, Гродненской и Минской губерниях [151, с. 26−27] гражданско-правовые отношения на землях Беларуси регулируются Законами Гражданскими, имеющими несколько редакций: 1832 г. [170, ст. 353], 1842 г. [171, ст. 487], 1857 г. [174, ст. 684]. Для цели настоящего исследования интерес представляет третья редакция Законов Гражданских: в ней появляется указание на обязанность лица отвечать за вред и убытки, причинённые деянием, не являющимся ни преступлением, ни правонарушением (ст. 684 СЗГ); в период её применения формируется судебная практика, оцениваемая в доктрине как направленная на пресечение злоупотреблений гражданскими правами [174, ст. 684; 468, ст. 684].

При этом восприятие при составлении СЗГ ряда норм ФГК [254, с. 138], что отражается, в частности, на наличии соответствий между ст. ст. 1382, 1383 ФГК и ст. ст. 574, 684 СЗГ; ст. 1133 ФГК и ст. 1528 СЗГ; ст. 900 ФГК и ст. 1029 СЗГ, позволяет предположить, что законодатель Российской империи поддержал подход французского законодателя относительно придания юридического значения в соответствующих случаях критериям «общественный порядок», «добрые нравы», недопустимость причинения вреда другому лицу [173, с. 554; 175, с. 1097; 469, с. 212; 475, с. 87−88].

Вместе с тем Сенат до конца XIX в. исходил из того, что лишь причинения вреда другому лицу недостаточно для признания осуществления права недопустимым и взыскания убытков, и, как правило, приходил к выводу, что за действия, совершаемые в пределах своего права, никто не обязан ответствовать, хотя бы ими и был причинён кому-либо убыток [469, с. 820]. Данный вывод содержится, в частности, в кассационных решениях Сената № 402 от 1870 г., № 1135 от 1872 г., № 230 от 1877 г., № 242 от 1878 г., № 398 от 1879 г., № 84 от 1884 г., № 85 от 1881 г., № 69 от 1886 г., № 76 от 1890 г., № 63 от 1894 г. [172, с. 454; 469, с. 820].

Однако с конца XIX в. Сенат всё чаще отступает от таких своих разъяснений [469, с. 820] и в качестве противоправного поведения начинает воспринимать не только осуществление права исключительно с целью причинения вреда, но и осуществление права, приводящее к лишению другого возможности пользоваться своим правом [172, с. 454; 469, с. 778]. Помимо этого Сенат в Решении № 126 от 1902 г. констатирует: «Положить точно определённую грань между свободой пользоваться своим правом и обязанностью уважать право соседа — теоретически нельзя; грань эта в каждом спорном случае должна быть определена судом. Вообще же можно сказать только, что должна быть соблюдаема справедливая мера между упомянутыми правом и обязанностью» [173, с. 136].

Октябрьская социалистическая революция 1917 г. привносит в правовую систему Беларуси новую идеологическую концепцию, в рамках которой указывается на должное содержание права в эпоху экономического и политического господства трудящихся: на то, что право должно выражать и защищать классовые интересы трудящихся и в связи с этим должно быть проникнуто началами коллективизма (публично-правовыми), доминирующими над частноправовыми и во многих случаях поглощающими их [213, с. 68].

Общим критерием, на основании которого в советский период происходят ограничения прав, является назначение права: социально-хозяйственное назначение права [96, ст. 1], назначение права в социалистическом обществе в период строительства коммунизма [122, ст. 5]. В практике ограничение гражданских прав происходит на основании как конкретного, так и общего назначения права, которое в БССР и в других советских республиках определяется задачами Советского государства в конкретный период времени [127, с. 89; 130, с. 19; 213, с. 69; 288, с. 9]. Осуществлением права в противоречии с его назначением признаётся, например, неиспользование собственником строения промышленного типа и находящегося в нём оборудования, приводящее к постепенному разрушению последнего [338, с. 1]; неиспользование в течение длительного времени литографских машин и оставление их в разобранном виде и «хаотическом» состоянии [337, с. 6]; продажа сада на сруб [318, с. 16]; выселение собственником дома одного нанимателя с целью найти другого, более выгодного [24, с. 118]; использование права на жилой дом не для удовлетворения жилищных нужд собственника или его семьи, а лишь с единственной целью получения нетрудового дохода [54, с. 4−5]; использование автомашины в качестве источника нетрудового дохода [339, с. 11; 540, с. 5]; получение платы за предсказание судьбы, гадание на картах [541, с. 14].
Вывод о противоречии назначению права означает противоречие либо только общему назначению права, либо конкретному и общему назначению права. В силу этого некоторые советские исследователи, П. И. Стучка [491, с. 64], Б. М. Рубинштейн [457, с. 63], утверждают, что телеологическое толкование не имеет значения при определении назначения права. Так, Б. М. Рубинштейн пишет: «нужно иметь в виду, что цели здесь отнюдь не ведут к телеологии; здесь речь идёт не о целях, присущих историческому процессу, как таковому, а о конкретных, социально-хозяйственных целях» [457, с. 63].

Кроме того по Гражданскому кодексу БССР 1923 г. основаниями для признания сделки недействительной являлись обход закона и направленность сделки к явному ущербу для государства [96, ст. 30] (в Основах гражданского законодательства СССР и союзных республик 1961 г. и в Гражданском кодексе БССР 1964 г. основание «обход закона при совершении сделки» исключено; основание «направленность на явный ущерб для государства» заменено на —

«цель, заведомо противная интересам социалистического государства и общества» [122, ст. 51; 341, ст. 314]). В судебной практике обход закона, прежде всего, рассматривался как явление, запрет которого необходим для того, чтобы «не допустить различных махинаций классовых врагов, направленных против строительства социализма и, в частности, коллективизации сельского хозяйства» [134, с. 48; 420, с. 46]. При признании сделки недействительной в силу направленности её к явному ущербу для государства [96, ст. 30] суды первой инстанции, несмотря на разъяснение Народного Комиссариата Юстиции БССР от 1925 г. о том, что ст. 30 Гражданского кодекса БССР 1923 г. подлежит применению только в том случае, «если причинённый государству ущерб имел место при самом совершении таких сделок» [134, с. 43], часто допускали ошибки: признавали «договор недействительным лишь в силу изменения конъюнктуры (например, в силу того, что в настоящий момент можно получить арендную плату значительно большую, чем установлена в договоре)» [187, с. 134].

Также отечественный законодатель в советский период в некоторых случаях придавал непосредственное юридическое значение общим началам экономической политики и общегосударственным интересам [1, с. 52], общим принципам советского законодательства и общей политике рабоче-крестьянского правительства [107, ст. 4].

Таким образом, в советский период акцент делается на ограничении (лишении) гражданских прав на основании общих критериев вне связи с защитой интересов другого участника гражданских правоотношений; ограничение прав в соответствующих случаях, преимущественно, происходило «в пользу государства». Лишь в редких случаях общее назначение права является основой предоставления прав другому участнику правоотношений. При этом соответствующие ограничения «в пользу другого лица», как правило, основывались на классовом подходе. Верховный Суд БССР в инструктивном письме № 1 от 1929 г. указывает, что право на выселение и расторжение договора найма на основании п. з ст. 173 Гражданского кодекса БССР 1923 г. подлежит защите не всегда, поскольку «было бы классово-невыдержанным выселить рабочего, который в силу болезни членов семьи и т. д. не имел возможности внести квартплату» [188, с. 151]. Схожий подход судебных инстанций обнаруживает себя и в других советских республиках [457, с. 79; 466, с. 47]. Однако имеют место примеры предоставления прав и вне связи с классовым подходом. При рассмотрении одного из дел Верховный Суд СССР сделал следующий вывод: «Отсутствие в гражданском кодексе норм, регулирующих в подобных случаях взаимоотношения между пострадавшим и организацией, в интересах которой он действовал, не может служить основанием к отказу в иске. Поскольку гражданские кодексы союзных республик не дают ответа для разрешения спора … суду следовало исходить из начал, заложенных в Конституции СССР, и из общей политики Советского Правительства» [540, с. 13- 14].

С произошедшим в 1991 г. распадом СССР Беларусь отказывается от социалистического пути развития и от оценки различных правовых институтов через призму необходимого при строительстве коммунизма. В результате этого возникает необходимость переосмысления ранее существовавших подходов к регулированию гражданско-правовых отношений, в том числе общих критериев ограничения гражданских прав. Так, Законом Республики Беларусь от 3 марта 1994 г. № 2840-XII внесены изменения в ст. 5 Гражданского кодекса БССР 1964 г.: из ч. 1 исключены слова «в социалистическом обществе в период строительства коммунизма»; из ч. 2 — слова «социалистического» и «строящего коммунизм» [299, ст. 6]. В результате таких изменений статья стала содержать следующие нормативные положения: «гражданские права охраняются законом, за исключением случаев, когда они осуществляются в противоречии с назначением этих прав» (ч. 1); «при осуществлении прав и исполнении обязанностей граждане и организации должны соблюдать законы, уважать правила общежития и моральные принципы общества» (ч. 2) [122, ст. 5]. Отечественным законодателем во многом был воспринят подход Основ гражданского законодательства СССР и республик 1991 г., которые должны были вступить в силу в СССР с 1 января 1992 г. [342, ст. 5].

Кардинальные же изменения в правовом регулировании соответствующих отношений происходят лишь в 1998 г. с принятием ГК. Отказ от подхода советского периода о господстве государственного контроля над поведением субъектов гражданского права и провозглашение принципа «участникам гражданских правоотношений разрешено всё, что не запрещено законом» [117, с. 172] подтверждает процитированная выше ч. 3 ст. 2 ГК в сочетании с установленными законодательством ограничениями прав. При этом законодатель называет и поясняет принципы, определяющие и регламентирующие гражданские правоотношения [99, ст. 2], а также вводит запрет на злоупотребление правом во всевозможных формах [99, ст. 9]. Вместе с тем ст. 23 Конституции Республики Беларусь 1994 г. устанавливает пределы ограничений прав, в том числе гражданских: «Ограничение прав и свобод личности допускается только в случаях, предусмотренных законом, в интересах национальной безопасности, общественного порядка, защиты нравственности, здоровья населения, прав и свобод других лиц» [230, ст. 23].

В белорусской судебной практике наличие злоупотребления гражданским правом, как правило, обосновывается несоответствием осуществления права назначению того или иного правового института [433], а также нарушением гражданско-правовых принципов: добросовестности и разумности [371; 433; 437; 441], равенства и баланса интересов [434].

При этом дела, в которых имел место вывод о злоупотреблении гражданским правом, в большинстве своём связаны либо с ситуациями, обозначенными в постановлении Пленума Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь от 31 октября 2011 г. № 20 «О некоторых вопросах рассмотрения дел с участием коммерческих организаций и их учредителей (участников)» [304], либо с требованиями об уплате процентов (за пользование чужими денежными средствами (до момента внесения в ГК изменений, предоставивших суду право уменьшать размер соответствующих процентов), по договору коммерческого займа), когда их размер значительно превышает ставку рефинансирования Национального банка Республики Беларусь [369; 380; 434; 440].

Таким образом, в Беларуси при ограничении гражданских прав в различные временные периоды использовались следующие общие критерии: общественный порядок, добрые нравы, недопустимость причинения вреда другому лицу, общегосударственные интересы, социально-хозяйственное назначение права, назначение права в социалистическом обществе в период строительства коммунизма, назначение субъективного права, принципы права. При этом практика использования общих критериев ограничения гражданских прав в советский период, воспринимаемая в настоящее время как необоснованная, свидетельствует, что использование общих критериев для ограничения гражданских прав может у общества вызывать опасения. В силу этого представляется необходимым использовать соответствующие критерии исключительно для защиты интересов участников гражданских правоотношений. Иными словами, в Беларуси признание поведения одного участника гражданских правоотношений злоупотреблением гражданским правом должно влечь признание права за другим участником таких правоотношений. Представляется, что лишь при таком подходе существование запрета злоупотребления гражданским правом не будет входить в диссонанс с позицией многих отечественных учёных и практиков о необходимости упрощения гражданского законодательства путём снятия многочисленных запретов и ограничений [551, с. 198].

Значение морали не только при правотворчестве, но и при правоприменении не ставится под сомнение длительное время. Однако в XVII в. Л. Вельтхейзен и Х. Томазий, протестуя против обыденного в период Средневековья вторжения власти с её принудительными средствами в область веры, против процессов о колдовстве, защищая свободу внутреннего убеждения, настаивают на необходимости разграничения права и нравственности [291, с. 58, 141]. Х. Томазий утверждает, что к нравственной области следует относить «обязанности внутренние, которые рождаются из сознания и в нём находят для себя опору; к праву — обязанности внешние, которые имеют за себя авторитет внешнего предписания власти» [291, с. 141].

В последующем разграничение права и нравственности поддерживает И. Кант [291, с. 97]. Вместе с тем он различает в нравственной области субъективное (не познаваемое и имеющее значение только для воли конкретного лица) и объективное (познаваемое и имеющее силу для каждого разумного существа) и, основываясь на существовании объективного в нравственной области, выводит категорический императив как закон всеобщего долженствования [291, с. 97].

Позиция о необходимости различать субъективную и объективную мораль одни авторы отвергают, другие — поддерживают (при этом среди них возникает полемика относительно того, следует ли разграничивать термины «мораль» и «нравственность»; мы в настоящей работе исходим из тождественности данных понятий).

Так, сторонники либертарно-юридической концепции права отрицают существование объективного в морали. При этом они считают, что справедливость, свобода, равенство — это не моральные, не нравственные, не религиозные ценности и требования, а ценности и требования правовые, объективные, сущностные свойства именно права [289, с. 58, 80]; мораль Канта «по сути своей юридична» и потому моралью именоваться не может [289, с. 58, 80]: категорический императив Канта представляет собой не что иное, как принцип формально-правового равенства [27, с. 120; 289, с. 489]. Восприятие либертарно-юридической концепции права некоторыми исследователями проблемы злоупотребления правом приводит их к предсказуемому выводу о том, что злоупотребление гражданским правом (как и любое другое правовое явление) не может быть признано аморальным, а правовой запрет не может придавать значение моральным требованиям [27, с. 11, 13, 189; 169, с. 9].

Таким образом, вывод отдельных авторов (в том числе некоторых сторонников предоставления суду широкого простора для судебного усмотрения [27, с. 10]) о недопустимости придания юридического значения моральным положениям, имеет в своей основе лишь неприятие терминов «мораль», «нравственность», «этика».

Однако, кроме этого, имеются и другие доводы в пользу того, что моральным нормам юридическое значение придано быть не должно.

Советские авторы в обоснование того, что необходимость использовать моральные критерии в социалистических государствах отсутствует, а их присутствие в странах капиталистических причиняет вред интересам общества, приводят следующие аргументы: в силу отсутствия антагонистических противоречий между классами и выражения советским правом интересов всех трудящихся, положения социалистического права не могут расходиться и не расходятся с требованиями морали социалистического общества [18, с. 9−10; 325, с. 22; 526, с. 2; 527, с. 69]; рассуждения о самодовлеющем значении морали и определения морали как «совести» данного лица, как «желания добра ради самого добра» в принципе недопустимы и являются филистерскими, поскольку отрывают мораль от экономического базиса и игнорируют её классовую сущность [556, с. 107, 108]; наличие в гражданском законодательстве капиталистических государств понятий наподобие «добрых нравов», «добросовестности» не примиряет противоречивые интересы, а приводит к нарушению интересов трудящихся, предоставляя возможность буржуазному суду применять закон в желаемом для монополистов смысле [130, с. 29; 556, с. 21; 557, с. 74]. При этом советские исследователи, как правило, утверждают, что моральные принципы в социалистических государствах, несмотря на наличие в гражданском законодательстве требования «уважать правила социалистического общежития и моральные принципы общества, строящего коммунизм» [122, ст. 5; 341, ст. 5], не имеют непосредственного юридического значения, а проявляют себя лишь при установлении конкретных правил или в привязке с запретом на осуществление прав в противоречии с их назначением [9, с. 435−436; 51, с. 85; 127, с. 19−20; 325, с. 10; 458, с. 8; 526, с. 12].

Отметим, что иного мнения в советский период придерживались немногие правоведы. Например, белорусский цивилист А. Н. Романович утверждала, что в ряде случаев для оценки поведения людей при применении действующих норм гражданского права, следует использовать правила совместного общежития и моральные принципы общества, непосредственно в гражданско-правовые нормы не включённые и существующие как социальные нормы неправового характера [109, с. 34]. В целом же, по справедливому утверждению В. Н. Бибило, советская юридическая мысль немало потрудилась над тем, чтобы в качестве регулятора отношений, возникающих при рассмотрении и разрешении дел, воспринимались лишь правовые нормы, а соответствующее значение моральных и иных социальных норм отвергалось [39, с. 50].

В постсоветский период единого подхода к использованию нравственных ценностей при правоприменении не существует.

Ряд авторов отвергает идею о придании юридического значения моральным нормам, в том числе и при квалификации злоупотребления правом, на том основании, что при её проведении невозможно обеспечить единство практики [2, с. 112; 245, с. 43; 367, с. 14; 424, с. 71−72]. Некоторые также отмечают, что моральные категории («добросовестность», «добропорядочность» и др.), будучи «чужеродными элементами» для законодательства бывшей республики СССР, в соответствующем законодательстве не приживаются [165, с. 94−95; 245, с. 43].

Однако многие исследователи, напротив, обращают внимание на значимость использования нравственных ценностей при правотворчестве и правоприменении [38, с. 79; 45, с. 152; 157, с. 14], на необходимость укрепления взаимодействия права и морали [48, с. 60, 63; 546, c. 18; 550, с. 8; 551, с. 174], на значимость развития гражданского права в направлении повышения его «моральности» [229, с. 35−44; 514, с. 168−169; 554, с. 20]. В качестве моральных положений, значимость которых (в том числе при правоприменении) подчёркивается законодателем посредством признания их основными началами гражданского законодательства, рассматриваются: добросовестность [38, с. 79; 77, с. 20; 177, с. 43; 209, с. 24; 497, с. 297; 543, с. 103], равенство [69, с. 130], разумность [38, с. 79; 243, с. 256; 454, с. 267], гуманизм [27, с. 52; 229, с. 56], справедливость [38, с. 79; 45, с. 188; 229, с. 45]. При этом Н. Л. Бондаренко, по результатам осмысления значения для правоприменения закреплённого в ст. 2 ГК принципа добросовестности и разумности, приходит к выводу о том, что «включение в нормы гражданского законодательства моральных норм … меньшее зло, чем жесткое нормативное регулирование» [45, с. 152].

Разночтения в отношении нравственных ценностей отражаются и во взглядах на злоупотребление гражданским правом.

Одни авторы считают недопустимым критерии злоупотребления правом находить непосредственно в морально-этической плоскости [2, с. 110, 112; 27, с. 13; 165, с. 94−95; 169, с. 9; 365, с. 151; 367, с. 14] (к этой же группе исследователей можно отнести и некоторых представителей науки общей теории права, которые рассматривают аморальное осуществление права в качестве одной из разновидностей злоупотребления правом, однако утверждают, что оно правомерно и его совершение никаких правовых последствий не вызывает [261, с. 256; 535, с. 61; 536, с. 273]).

Другие, напротив, запрет злоупотребления гражданским правом связывают с воплощением в практике идеи о юридическом значении морали [75, с. 17; 283, с. 109; 554, с. 22]. При этом в зависимости от того, связывается ли соответствующее значение с субъективным или объективным в морали, формируются два подхода. В соответствии с одним значение имеет мотивация субъекта к использованию юридической возможности, предоставленной ему в форме субъективного права; согласно другому — несоответствие поведения моральным нормам, сложившимся в обществе [261, с. 42; 358, с. 93; 366, с. 38; 462, с. 10].

В связи с изложенным отметим следующее.

Определение сущности того или иного правового явления в морально этической плоскости не предполагает разрешения споров исключительно на основании судебного усмотрения. Несмотря на трудность в формализации представлений о зле даже для целей конкретного правового института [367, с. 14], возможно показать единственное направление мыслительной деятельности суда при определении этого зла. Для этого необходимо определить, какие нравственные ценности могут быть использованы при ограничении прав. При этом следует помнить, что запрещая аморальное осуществление права, нельзя «переусердствовать, принеся в жертву стабильность и правовую устойчивость» [58, с. 85] и допустить «злоупотребление моралью».

Моральные категории, действительно, могут использоваться при оценке как самого поведения, так и его мотивов (тогда, когда мотив, направляющий поведение, является безнравственным, традиционно признаётся наличие злой воли) [325, с. 82, 103]. При этом в литературе издавна (безотносительно проблемы злоупотребления правом) идут споры о том, из чего следует исходить в моральной оценке поступка: его мотива и (или) его результата [325, с. 58−59]. По нашему мнению, когда речь идёт исключительно о моральной оценке, ответы на данный вопрос могут быть разные; когда же вопрос состоит в морально-правовой оценке поведения, то результат должен учитываться всегда, а мотив — в зависимости от сферы общественных отношений, в которой поступок себя проявляет. Увязывание правомерного исключительно со стремлением к добру, отсутствием своекорыстной мотивации не только не соответствует специфике регулирования гражданско-правовых отношений, но и предполагает наделение права функциями иных социальных регуляторов.

Изложенное свидетельствует также и о том, что либертарно-юридической школой права правильно поставлен вопрос: необходимо как-то отделять нравственные ценности, которые могут или должны иметь юридическое значение, от нравственных ценностей, которым такое значение придаваться не должно.

Прежде всего, следует признать, что та или иная нравственная ценность может быть годной к использованию при правоприменении, если она является ценностью общества: право «при полной нейтральности по отношению ко всем допускающим различие убеждений нравственным вопросам» должно проводить в жизнь общепризнанные в данном обществе нравственные принципы [476; 544, с. 107]. При этом, очевидно, что признание того или иного положения нравственной ценностью общества должно основываться на её восприятии в обществе, а не на полезности такого признания для государственной власти. Так, хотя некоторые принципы коммунистической морали могут быть признаны нравственными ценностями в любом обществе [73, с. 107−108; 155, с. 29−34] и вне связи с какой-либо идеологией, признание борьбы с индивидуалистическими устремлениями в качестве основной задачи утверждения коммунистической морали [155, с. 46; 325, с. 131] и отражение этой борьбы в советской судебной практике привело к критике имевшего место в советский период подхода к определению перечня нравственных ценностей общества, увязыванию его с тем, «что полезно государственной власти» [501, с. 32].

Кроме того, при вовлечении в правовое регулирование нравственных ценностей общества, следует учитывать, что признать за некоторыми из них юридическое значение означает указать государству на необходимость вторгаться в отношения, от вмешательства в которые оно должно воздерживаться [473, с. 77- 78], парализовать гражданский оборот, и, по справедливому утверждению Л. И. Петражицкого, изуродовать сами нравственные ценности [351, с. 56]. Действительно, если чувствам любви, милости, сострадания к ближнему придать юридическую силу или на их основе производить обязательное перераспределение материальных благ, то можно вести речь об искажении соответствующих ценностей и возможности злоупотребления моральными нормами. При этом примеры, приводимые в литературе, направленные на демонстрацию невозможности использовать нравственные ценности при правоприменении, в действительности, свидетельствуют лишь о том, что не каждой нравственной ценности может быть придано соответствующее значение. Иными словами, лишь те нравственные ценности, которые можно признать также ценностями правовыми, могут иметь юридическое значение.

Что касается утверждения о том, что справедливость, свобода, равенство — это исключительно правовые по своей природе ценности, то оно не соответствует реальному восприятию данных ценностей в обществе и является достаточно условным. Правовые запреты во многих случаях «представляют собой „переведенные на юридический язык“ и оснащенные юридической санкцией моральные запреты» [12, с. 47] и имеют место в тех ситуациях, когда физическая возможность что-то совершить не исключается [531, с. 5]. Соблюдение правовой нормы, являющейся обязательной в силу имеющей место власти нормодателя над адресатом нормы, может быть связана не только с опасением карательных мер за несоблюдение нормы права, но и с положительной оценкой, одобрением как действий, ею предписываемых, так и результатов этих действий [596, с. 110].

Таким образом, при правоприменении, в том числе, при ограничении прав, могут быть использованы лишь нравственные ценности общества, в то же время являющиеся ценностями правовыми. При этом лишь безнравственный мотив не может трансформировать правомерное в противоправное.

При анализе различных подходов к пониманию злоупотребления гражданским правом, следует учитывать, что в основе суждений ряда исследователей проблемы злоупотребления гражданским правом (в частности, сторонников либертарно-юридической концепции права) находится не отрицание юридического значения нравственных ценностей общества, а лишь неприятие терминов «мораль» и «нравственность».

Возможность различать естественное и позитивное право, и исходить из того, что первое доминирует над вторым, является камнем преткновения правоведов на протяжении веков. Так, юристы доболонских школ (в Риме и Равенне, лонгобардско-римского права в Павии), считая себя преемниками римских классических юристов, полагают необходимым отступать от положительных предписаний закона тогда, когда этого требуют соображения целесообразности и справедливости [357, с. 2; 494, с. 15]. К такому же выводу в последующем приходят и канонисты [35, с. 244; 191, с. 41−42]. Однако в то же время светские юристы, представленные, прежде всего, глоссаторской школой в Болонье, несмотря на имевшую место полемику между двумя учениками Ирнерия, в своём подавляющем большинстве рассматривали римское право в качестве непререкаемого авторитета [191, с. 42−44; 357, с. 9−11].

Пришедшая на смену глоссаторам школа комментаторов (постглоссаторов), хотя и исходит из того, что правотворчество должно отталкиваться от идеи справедливости и естественных прав, полагает, что при правоприменении писаный закон имеет приоритет перед началами естественного права [146, с. 19; 191, с. 46−47; 290, с. 132; 357, с. 17, 43]. Не избегает воздействия этой школы и правовая система ВкЛ [45, с. 29; 66, с. 51; 146, с. 20; 152, с. 18−19].

Однако со временем, в результате недовольства схоластической (систематически-дедуктивной) методой школы комментаторов, начинается новый этап — гуманистическое направление, представители которого выступают «за восстановление первоначальных римских текстов, за освобождение их от всех последующих накоплений» [191, с. 48] и подчёркивают «интерпретационную роль юриста по отношению к положительным нормам закона» [357, с. 26]. На территории ВкЛ идеи школы права гуманистов, в том числе о преобладании писаного права над остальными источниками права, приводят к процессам «рационализации, гуманизации и концептуализации права» [555, с. 132].

В истории же юриспруденции гуманистическое направление сменяют новые течения, одним из которых становится школа естественного права, утверждающая, что сама жизнь нуждается в нравственных критериях, при этом являющихся не требованиями религиозного догмата, а вырабатываемых светской наукой [357, с. 28; 423].

Идеи школы естественного права привели к тому, что Прусское земское уложение 1794 г. и ФГК 1804 г. стали не механическим соединением действующих норм, а цельными кодексами, построенными на принципах естественного права [358, с. 36−37]. Однако прусский и французский законодатели различным образом оценили возможность доминирования естественного права над позитивным при правоприменении. Прусское земское уложение лишало свободы действий как подданных, так и судей [345, с. 80−81; 358, с. 37; 530, с. 213]; в указе короля Пруссии от 5 февраля 1794 г., возвещавшем о вступлении уложения в силу с 1 июня 1794 г., судьям предписывалось «…ни на йоту не отступать от ясных и четких норм закона по причине мнимых философских разглагольствований или под предлогом толкования, вытекающего из его буквы и духа» [530, с. 139]. Французские суды, напротив, в своей деятельности фактически руководствуются положением из проекта ФГК о том, что «в тех гражданско-правовых вопросах, для которых не имеется точного закона, судья является выразителем справедливости. Справедливость означает возвращение к естественному закону или к обычаям, принятым на случай молчания положительного закона» [463, с. 197], а также используют при разрешении споров общие понятия, наличествующие в ФГК [463, с. 200].

Однако, как показывает история юриспруденции, со временем идеи школы естественного права начинают отторгаться и критиковаться: причиной этого является отсутствие единства позиций о том, каковы принципы естественного права, и как должно происходить согласование права естественного и позитивного, а также игнорирование национальных, исторических, эволюционных факторов в развитии права [208, с. 11; 280, с. 179, 182; 291, с. 63, 72]. Ей на смену приходит историческая школа права с неверием в способности человеческого разума и идеей об укоренённости сущности права в народном духе, о том, что «нет никакой абсолютной справедливости, а есть только справедливость историческая, справедливость народная и эта справедливость — положительное право» [208, с. 11; 357, с. 35].

Вместе с тем проблемы времени, ставящие различные социально политические вопросы и требующие реформирования законодательства, демонстрирующие «чрезвычайную сложность разнообразных борющихся между собой элементов, „классов“ и т. д.», приводят к низвержению господства исторической школы и в очередной раз поднимают вопросы «об общих принципах права, о цели в праве, о методе изучения и толкования…» [292, с. 219; 357, с. 35−36]. Во многом благодаря немецкому правоведу Р. Иерингу и его идеям о значимости цели в праве и борьбы за право [182; 184] складывается новое направление, именуемое как «юриспруденция развития» или «целевая юриспруденция», ориентирующее на то, чтобы при правотворчестве и правоприменении уделять внимание общей цели права и особым целям отдельных правовых институтов, определять, насколько «отдельные предписания права соответствуют тем интересам, которым они служат или которые они призваны примирить» [556, с. 78, 79]. Идея цели в праве проникает как в судебную практику некоторых государств, так и в науку [556, с. 79].

Помимо этого, всё нарастающий «дух критики», имеющий место после падения господства исторической школы права, а также возможность, благодаря выводам И. Канта, поставить учение о естественном праве независимо от тех или иных суждений о фактических условиях правообразования [291, с. 147] приводит к возрождению школы естественного права.
ГЛАВА 2 ПРАВОВАЯ ПРИРОДА ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ ГРАЖДАНСКИМ ПРАВОМ

2.1 Запрет злоупотребления гражданским правом в системе принципов гражданского права


Представления о злоупотреблении гражданским правом в процессе их эволюции стали связываться с возможностью оценивать допустимость соответствующего поведения на основании принципов гражданского права. В силу этого если бы в ГК не существовало нормы, содержащей запрет на злоупотребление правом, то логические построения относительно возможности ограничения гражданских прав при отсутствии чётких позитивных предписаний отталкивались бы от критериев, вытекающих из гражданско-правовых принципов. Присутствие в ГК запрета на злоупотребление правом ставит вопрос об его соотнесении с гражданско-правовыми принципами.

Принципы, регламентирующие гражданско-правовые отношения, в ГК изложены в ст. 2. При этом белорусский законодатель, как и учёные, исходит из того, что если определённое положение не поименовано в качестве принципа гражданского права, то это не может служить основанием непризнания его в качестве принципа гражданского права [99, ст. 2; 45, с. 7; 88, с. 44; 109, с. 18; 500, с. 47; 548, c. 12].

По результатам осмысления того, какое место запрет злоупотребления гражданским правом занимает в системе гражданско-правовых принципов, последует вывод, что соответствующий запрет либо охватывается содержанием одного или нескольких принципов, либо является самостоятельным принципом гражданского права. Иного вывода быть не может в силу того, что один из принципов гражданского права предполагает беспрепятственное осуществление гражданских прав, а ограничение отдельных принципов гражданского права возможно лишь тогда, когда соответствующее ограничение вытекает из других гражданско-правовых принципов [45, с. 71].

Как показывает анализ юридической литературы, каждый из логически возможных выводов находит своих сторонников.

Одна группа исследователей утверждает, что запрет злоупотребления правом принципом гражданского права не является, а следует из совокупности гражданско-правовых принципов и обеспечивает их [57, с. 295; 73, с. 179, 185; 180, с. 11; 185, с. 65; 253, с. 259; 516].

Другая полагает, что указанный запрет следует из какого-то одного принципа гражданского права (приоритета общественных интересов, добросовестности, недопустимости причинения вреда при осуществлении прав). Так, запрет на злоупотребление правом рассматривают как проявление принципа добросовестности, в частности, Н. Л. Бондаренко [45, с. 153], П. Бирни и А. Бойл [569, с. 204], Б. Ченг [574, с. 121]. Такой подход (выведение запрета злоупотребления правом из принципа добросовестности) является традиционным для западной цивилистической доктрины [484, с. 17]. Вместе с тем учёные, приходя к выводу о том, что запрет злоупотребления правом является проявлением принципа добросовестности, не всегда одинаково определяют понятие добросовестности [27, с. 10; 45, с. 205; 364, с. 5]. То содержание, которым одни исследователи наполняют принцип добросовестности (принцип добросовестности и разумности), другие вкладывают в принцип: недопустимости злоупотребления правом [30, с. 33; 82, с. 61; 274, с. 122−123], недопустимости причинения вреда другим лицам [111, с. 250], безвредного осуществления гражданских прав [220, с. 11−12].

Третья группа учёных запрет злоупотребления гражданским правом именует принципом гражданского права [111, с. 250; 220, с. 12; 226, с. 265; 229, с. 30; 261, с. 198; 418, с. 97; 453, с. 77, 403; 516]. Как показывает анализ юридической литературы, такой вывод основан на следующих аргументах. Во

первых, запрет на злоупотребление правом пронизывает все группы гражданско правовых отношений и относится к осуществлению любого гражданского права [220, с. 148−149; 261, с. 198; 516]. Во-вторых, наличие в гражданском праве принципа запрета злоупотребления правом предопределено следующим обстоятельством: «Какова бы ни была в действующем законодательстве степень детализации и конкретизации запретов, устанавливающих пределы осуществления субъективных гражданских прав, они не могут исчерпать всех возможных проявлений социально неугодных способов, средств и целей осуществления субъективных гражданских прав» [453, с. 404].

Противники признания запрета злоупотребления правом одним из принципов гражданского права приводят следующие аргументы: звучание запрета злоупотребления правом «противоречит дозволительной направленности метода гражданско-правового регулирования»; его действие «не носит всеобъемлющего характера, а направлено только на конкретных участников гражданского оборота — носителей субъективных гражданских прав»; «злоупотребление правами является частным случаем недобросовестного поведения» [45, с. 153]; «принципы запретами не устанавливаются» [73, с. 185; 145, с. 12].

Относительно возможности рассматривать запрет злоупотребления гражданским правом в качестве принципа гражданского права, а также доводов, приводимых в поддержку имеющихся по этому вопросу позиций, отметим следующее.

Поскольку принцип как отправное положение, в зависимости от уровня действия, применяемости, может иметь как всеобщее, так и частное значение [19, с. 4; 418, с. 103; 548, с. 12], то всеобъемлющий характер правового предписания для признания его принципом права необязателен. В гражданском праве примером отправных положений, сфера проявлений которых у  же, чем у запрета злоупотребления правом, являются принципы неприкосновенности собственности и свободы договора. Соответственно, лишь сфера действия запрета злоупотребления правом не позволяет исключить его из числа принципов. Однако в то же время и охват тем или иным предписанием широкого круга правоотношений не может являться основой для вывода об отнесении его к принципам гражданского права [202, с. 73−74].

Для того чтобы сделать такой вывод, необходимо установить, что соответствующее положение не только охватывает широкий круг гражданских правоотношений, но и отражает закономерности общественного развития, конкретизируется в нормах гражданского законодательства, является специфичным правовым предписанием [202, с. 71].

Итак, прежде всего, при определении, является ли запрет злоупотребления гражданским правом принципом гражданского права, необходимо разрешить следующий вопрос. Может ли какое-либо предписание, в котором отсутствует дозволительная направленность, наиболее характерно выражать сущность регулируемых гражданским правом отношений, предопределять содержание отрасли гражданского права, установление и реализацию гражданско-правовых норм [156, с. 41], выражать «объективные закономерности, тенденции и потребности общества, определяющие сущность всей системы» [131, с. 17].

Полагаем, что если при ответе на этот вопрос исходить из того, что «принципы — не исходный пункт исследования, а его заключительный результат», «не природа и человечество сообразуются с принципами, а, наоборот, принципы верны лишь постольку, поскольку они соответствуют природе и истории» [268, с. 34], то ответ на данный вопрос должен быть положительный. При претворении в жизнь идеи о существовании субъективного гражданского права как возможности в соответствующей сфере общественных отношений противопоставить свою индивидуальность каким бы то ни было интересам, происходит осознание необходимости в определённых случаях ограничивать гражданские права. И на протяжении всей истории эти идеи — о существовании гражданских прав, их беспрепятственном осуществлении, а также необходимости ограничивать их в определённых случаях — находят воплощение в правовой материи. Поэтому признание положения, сформулированного через запрет, гражданско-правовым принципом не противоречит специфике гражданско-правового регулирования. Важно не то, как звучит наименование принципа, а то, какие идеи посредством него проводятся.

Разрешая вопрос о том, находит ли общий запрет злоупотребления гражданским правом конкретизацию в нормах гражданского законодательства, отметим следующее.

Как справедливо отмечает Х. Лаутерпахт, «система правонарушений в той форме, в которой она сформировалась в различных системах права при принятии судебных решений или законодательных актов, в значительной степени является списком правонарушений, вытекающих из того, что общество считает злоупотреблением правом» [585, с. 297]. В этом смысле к нормам, конкретизирующим соответствующий запрет, могут быть отнесены различные положения, защищающие интересы участника гражданских правоотношений, общества или государства от ненадлежащей реализации гражданского права, в том числе посредством указания на социально неугодные способы, средства и цели осуществления прав (например, п. 1 ст. 179, п. 4 ст. 366, ст. 439, п. 1 ст. 905, п. 1 ст. 1029 ГК) [201, с. 94].

Вместе с тем тогда, когда запрет злоупотребления гражданским правом используется в качестве непосредственного регулятора общественных отношений, требуется уточнение признаков исследуемого явления. После такого уточнения перечень норм, которые можно воспринимать как конкретизирующие запрет злоупотребления гражданским правом, сократится, однако по-прежнему

будет иметь место. При этом существование различных подходов к тому, в каких случаях статья, содержащая запрет на злоупотребление правом, подлежит непосредственному применению, предопределяет, что и выводы о том, какие именно положения в гражданском законодательстве конкретизируют соответствующий запрет, отличаются (конкретные примеры, отражающие наше видение данного вопроса, будут приведены ниже). Однако, несмотря на это, следует признать, что запрет злоупотребления гражданским правом конкретизируется в нормах гражданского законодательства.

Разрешение вопроса о том, является ли запрет злоупотребления гражданским правом специфичным правовым предписанием, возможно лишь после определения, какие положения входят в систему гражданско-правовых принципов.

Анализ суждений по этому вопросу некоторых приверженцев включения запрета злоупотребления правом в систему принципов гражданского права — Т. И. Илларионовой [118, с. 12−13], Е. Г. Комиссаровой [226, с. 3], Е. А. Суханова [453, с. 74−78] - демонстрирует, что выделение запрета злоупотребления правом (или запрета злоупотребления правом и иного ненадлежащего осуществления гражданских прав) в качестве самостоятельного гражданско-правового принципа
вызвано ничем иным, как желанием в рамках одного принципа закрепить все возможные ограничения гражданских прав.

Однако такой подход представляется неоправданным в силу следующего. Во-первых, из принципов с дозволительной направленностью также могут следовать ограничения гражданских прав. Во-вторых, принцип верховенства права требует соблюдения установленных законодателем ограничений, в том числе, при осуществлении гражданских прав.

Таким образом, запрет злоупотребления гражданским правом, хотя и обладает некоторыми признаками принципа гражданского права (охват своим действием широкого круга гражданско-правовых отношений, конкретизация в нормах гражданского законодательства, отражение объективных закономерностей общественного развития), не является специфичным правовым предписанием и принципом гражданского права не может быть признан.

Вместе с тем «утверждение о том, что нарушение принципов следует именовать злоупотреблением правом не вполне корректно, поскольку не доводит анализ проблемы до конца …» [462, с. 157]. Для того, чтобы сделать такой вывод, необходимо доказать, что в рамках каждого гражданско-правового принципа находятся ограничения, которые могут иметь значение при квалификации злоупотребления гражданским правом (в литературе такое обоснование отсутствует).

Соответственно, следует установить, какие из требований, вытекающих из гражданско-правовых принципов, могут использоваться при квалификации злоупотребления гражданским правом; есть ли необходимость в существовании запрета злоупотребления гражданским правом, если требования, вытекающие из соответствующего запрета и принципов гражданского права, одни и те же.

Итак, обратимся к разрешению первого из обозначенных вопросов. Как справедливо отмечает Н. Л. Бондаренко, в правовой науке отсутствует единство мнений «в вопросах наименования, содержания и количественного состава принципов гражданского права» [46, с. 57], а «к основным теоретическим вопросам гражданско-правовых принципов по-прежнему относятся вопросы об их понятии и признаках, содержании, системе…» [44, с. 81]. В силу указанных обстоятельств мы будем основываться на позиции, отражённой в ст. 2 ГК, принимая во внимание существующие воззрения по соответствующим вопросам. В ст. 2 ГК установлено, что принципами гражданского права являются принципы: верховенства права; социальной направленности регулирования экономической деятельности; приоритета общественных интересов; равенства участников гражданских отношений; неприкосновенности собственности; свободы договора; добросовестности и разумности участников гражданских правоотношений; недопустимости произвольного вмешательства в частные дела; беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения восстановления нарушенных прав, их судебной защиты; иные принципы, закреплённые в Конституции Республики Беларусь, других актах законодательства, а равно следующих из содержания и смысла гражданско правовых норм [99, ст. 2].

Кроме того, обратим внимание, что положение, согласно которому «осуществление гражданских прав не должно ущемлять права и защищаемые законом интересы других лиц», белорусский законодатель рассматривает как составляющую принципа приоритета общественных интересов (абз. 4 ч. 2 ст. 2 ГК). Учёные соответствующий подход, как правило, не воспринимают и полемизируют о том, содержание какого принципа отражает данное требование. В юридической литературе оно рассматривается как содержание принципа: добросовестности и разумности [45, с. 205], недопустимости злоупотребления правом [169, с. 10], недопустимости причинения вреда при использовании субъективных прав [565, с. 94]. Соответственно, вопрос состоит не в отнесении этого положения к принципам гражданского права, а в том, какое наименование наиболее точно выражает его существо. По нашему мнению, наименее спорным будет именовать это положение принципом недопустимости причинения вреда другим лицам или принципом безвредного для участников гражданских отношений осуществления прав. Вместе с тем для цели настоящего исследования значимо определить не наименования, а критерии, которые могут использоваться при ограничении прав.

Принципы гражданского права, в зависимости от направленности их действия, можно условно разделить на две группы: принципы, позволяющие ограничивать гражданские права, и принципы, гарантирующие наличие определённых гражданских прав (такая дифференциация принципов гражданского права коррелирует с имеющимися в юридической литературе классификациями принципов на регулятивные и охранительные, принципы

дозволения и принципы-обязывания [57, с. 237; 111, с. 245]). Условность такого деления связана с тем, что как гарантии, так и ограничения прав могут следовать из принципов, относящихся к различным группам. Это подтверждает и анализ ст. 2 ГК.

Так, отечественный законодатель, раскрывая содержание принципов неприкосновенности собственности, свободы договора, недопустимости произвольного вмешательства в частные дела, беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения восстановления нарушенных прав, их судебной защиты, указывает и на то, когда возможны ограничения соответствующих принципов. При этом формально-логический анализ формулировок таких ограничений показывает, что одни ограничения могут быть использованы на практике только при их дальнейшем развитии в законодательстве (например, следующие из абз. 2, 6, 9, 10 ч. 2 ст. 2 ГК), а другие — и без такой конкретизации.

Так, исходя из ст. 2 ГК ограничения гражданских прав могут иметь место при наличии вреда общественной пользе, общественной безопасности, социальным целям применительно к экономической деятельности, окружающей среде, историко-культурным ценностям, добросовестности, разумности, юридическому равенству, правам и защищаемым законом интересам других лиц, а также иные ценностям, вытекающим из непоименованных в ст. 2 ГК принципов [99, ст. 2]. Отметим, что принцип добросовестности и разумности участников гражданских правоотношений, хотя и выражен в ГК через презумпцию, в доктрине и в судебной практике воспринимается также как положение, предполагающее обязанность действовать добросовестно и разумно [38, с. 63; 45, с. 154]. Мы поддерживаем вывод о том, что содержание этого принципа должно раскрываться через указание на обязанность, однако, считаем, что при этом оно должно включать указание и на соответствующую презумпцию (с тем, чтобы исключить какие-либо сомнения, на кого возлагается бремя доказывания соответствующих фактов) (в силу этого представляется излишним наличие п. 4 в ст. 9 ГК).

Эволюция представлений о злоупотреблении гражданским правом, существующие выводы о признаках злоупотребления правом (при их объединении) показывают, что каждый из названных критериев теоретически может быть использован при квалификации злоупотребления гражданским правом. Вместе с тем такой подход может нивелировать ценность субъективного гражданского права, и, в силу этого, по нашему мнению, не может быть воспринят практикой.

Создавая систему гарантий, исключающую возможность произвольных или чрезмерных ограничений гражданских прав, необходимо: сократить перечень общих критериев, которые могут иметь значение в соответствующих случаях; уточнить содержание недостаточно определённых критериев.

Так, аргументация Н. Л. Бондаренко и В. П. Шиенком вывода о том, что специфику общественных отношений, регулируемых гражданским правом, не отражают поименованные в ст. 2 ГК принципы приоритета общественных интересов и социальной направленности экономической деятельности [45, с. 89, 93; 46, с. 60−61; 551, с. 192], позволяет сделать следующий вывод. Из гражданско правовых принципов, поименованных в ст. 2 ГК, не должны следовать такие общие критерии ограничения прав, как общественный интерес, общественная польза, общественный порядок, общественная безопасность, вред историко культурным ценностям, вред окружающей среде, социальные цели. Отметим, что сделанный вывод, хотя и свидетельствует о том, что такие ограничения по своему существу не присущи отрасли гражданского права, не исключает возможности их использования для ограничения прав участников гражданских отношений в определённых ситуациях (например, ч. 1 ст. 241 ГК).

Итак, из поименованных в ст. 2 ГК принципов гражданского права, соответствующих специфике гражданско-правового регулирования, вытекают следующие общие критерии ограничения гражданских прав: добросовестность, разумность, равенство, права и защищаемые законом интересы других лиц (отметим, что все они, как мы обращали внимание в разделе 1.1 главы 1 диссертации, используются отечественными судами при квалификации злоупотребления гражданским правом).

Вместе с тем если требования, указывающие на необходимость воздерживаться от ущемления прав и защищаемых законом интересов других лиц, не нарушать равенства участников гражданских отношений, являются достаточно определёнными, то иное следует сказать о требованиях добросовестности и разумности.

Соответственно, необходимо уточнить их содержание.

Требование добросовестности известно не только гражданскому законодательству Республики Беларусь. При этом законодатели ряда зарубежных государств, указывая на значимость добросовестности либо в рамках всей отрасли гражданского права, либо в рамках обязательственного права, как правило, также не поясняют её значения [578, ст. 6; 591, ст. 7; 593, ст. 2].

В доктрине добросовестность традиционно понимается в двух смыслах. В одном из своих значений она тождественна незнанию лицом обстоятельств, препятствующих приобретению им того или иного права, и обладает юридическим значением как качество лица (в частности, незаконного владельца), определяемое знанием (незнанием) им определённых фактов [293, с. 70]. В таком понимании добросовестность не предполагает оценку каких-либо нравственных качеств или поступков лица.

Как моральный стандарт — как «внешнее мерило, которое принимается во внимание законом, судом, применяющим закон, и которое рекомендуется членам гражданского оборота в их взаимных сношениях друг с другом» [293, с. 56−57] - воспринимается добросовестность в другом значении. В таком понимании она воспринимается в качестве требования, предъявляемого, в частности, к осуществлению гражданских прав, и представляет интерес для настоящего исследования.

По вопросу о том, что скрывается за стандартом добросовестности, единства мнений нет. При этом одни авторы лишь подчёркивают роль добросовестности как общего правового регулятора, требующего при совершении правовых действий учитывать интересы контрагента и публичные интересы [82, с. 58; 224, с. 138], исходят из того, что за этим понятием скрывается идея свободного судебного усмотрения [27, с. 10]; другие предлагают его определённым образом дефинировать. В источниках добросовестность определяется, в частности, как: требование при осуществлении своих прав и исполнении обязанностей не ущемлять права и защищаемые законом интересы других лиц [45, с. 205; 364, с. 5]; воздержание или осмысление необходимости воздерживаться от действий, которые можно было бы расценить как обход того или иного императивного предписания [262, с. 103−104]; сформированная в обществе и признанная законом, обычаем или судебной практикой система представлений о моральном поведении лиц во время приобретения, осуществления и защиты прав [347, c. 6]; критерий общественной нравственности, выражающий через закон минимум нравственных требований общества к участникам конкретных правовых отношений [525, с. 130]; честность в поведении [9, с. 432; 17, с. 87; 594, § 1−201].

Последний из подходов соответствует и пониманию добросовестности, наличествующему в литературе по этике [559, с. 83]. Однако, отметим, что понятие «честность», хотя и немного сужает возможность вариаций относительно понимания добросовестности, будучи расположенным в одном синонимичном ряду с добросовестностью, не позволяет однозначно воспринять содержание последней [563, с. 84−85]. Кроме того, некоторые авторы обращают особое внимание на значение субъективного отношения к собственному поведению для определения того, действует ли лицо добросовестно [42, с. 12−13; 55, с. 27; 525, с. 142].

Существующая полемика демонстрирует, что добросовестность является термином полисемичным, и его содержание во многом определяется тем контекстом, в котором это понятие употребляется. Однако с тем, чтобы создать юридический инструментарий, позволяющий обеспечить одно возможное направление мыслительной деятельности суда при его использовании для ограничения гражданских прав, необходима бо льшая определённость добросовестности. В противном случае — при предоставлении суду возможности выбирать одно из подходящих для конкретной ситуации значений понятия — возможны ограничения гражданских прав исключительно на основании судебного усмотрения, что повышает риски необоснованных ограничений.

Из имеющихся подходов к пониманию добросовестности нам представляется наиболее аргументированным (в контексте проблемы злоупотребления гражданским правом) подход, согласно которому добросовестным является тот, кто ведёт себя фактически честно: исполняет обещанное, не обманывает, не вводит в заблуждение и т. п. (т. е. при определении добросовестности важно учитывать предшествующее поведение). Данная позиция основана на следующих аргументах. Во-первых, в этом случае понятию не придано условное значение, выходящее за пределы лексического значения слова; происходит отражение специфики добросовестности как нравственно-правовой ценности с собственным содержанием (в рамках других подходов такая специфика иногда игнорируется). Во-вторых, представляется нецелесообразным выражать посредством «добросовестности» требования, для выражения которых могут быть использованы иные понятия, из самих наименований которых следует заложенный в них смысл. Так, выразить идею о недопустимости причинения вреда правам или интересам другого лица или о недопустимости осуществления права в противоречии с его назначением или о значимости свободного судебного усмотрения можно и без использования понятия «добросовестность». В-третьих, как правильно отмечает М. М. Агарков, в таком значении добросовестность — это возможный способ определения границы субъективных прав [9, с. 432]. В

четвёртых, данное понимание добросовестности согласуется и с толкованием правовых норм (п. 3 ст. 49, п. 1 ст. 221 ГК), в которых подчёркивается значимость добросовестного поведения.

Теперь обратим внимание на понятие «разумность». С точки зрения лексики разумным признаётся поведение, «оправдываемое разумом, основанное на разуме, обладающее положительным смыслом» [43, с. 899]. С точки зрения философии под разумностью понимается способность человека не только упорядочивать, систематизировать уже имеющиеся знания о вещах и явлениях, но и обнаруживать связь последних и действовать целесообразно этой связи [518, с. 384]. Последнее определение в той или иной мере воспринимается и в других отраслях знаний [68, с. 7; 149, с.105; 242, с. 124; 459, с. 17]. Дискуссии вызывает вопрос о том, какую из связей следует признать целесообразной в ситуации, когда разумность используется как объективный критерий, в частности, для ограничения гражданских прав [207, с. 88; 460, с. 28].

В экономической теории, как правило, исходят из того, что разумной формой поведения признаётся лишь модель поведения, ориентированная на следование собственным интересам [459, с. 17]. Восприятие этой позиции обнаруживается и в юридической литературе [454, с. 265]. Вместе с тем в цивилистической литературе, хотя связь разумности с интересами и целями не отрицается, внимание акцентируется на другом аспекте. Так, М. И. Брагинский [50, с. 101], А. Г. Диденко [149, с. 108], В. И. Емельянов [165, с. 115−116], О. А. Поротикова [365, с. 86] обращают внимание, что при ответе на вопрос, являются ли действия конкретного лица разумными, необходимо использовать критерий «средний субъект» (применительно к гражданско-правовым отношениям — «среднестатистический участник гражданского оборота»). В англо

американской правовой системе подчёркивается, что «обычный гражданин, иногда называемый «человеком из автобуса», и есть «разумный человек» [581, с. 454].

ГК придаёт в некоторых случаях значение критерию «разумный». Он используется в определённых законодателем случаях как стандарт, которому должно соответствовать поведение того или иного лица, действующего в своём интересе или в интересе другого лица (п. 3 ст. 49, п. 2 ст. 69, п. 2 ст. 398), а также для оценки: продолжительности срока (например, п. 2 ст. 295, п. 2 ст. 326, ст. 746, п. 1 ст. 871 ГК); размера цены (ст. 368, п. 1 ст. 693); необходимости расходов (п. 4 ст. 699 ГК); принятых мер к уменьшению размера убытков (ч. 2 п. 2 ст. 375, ч. 1 п. 1 ст. 852 ГК), по устранению препятствий к надлежащему исполнению договора (п. 1 ст. 705 ГК); возможности предвидеть изменение обстоятельств (ч. 2 п. 1 ст. 421 ГК). В этих случаях, за исключением последнего, отсутствие разумности (в том числе при определении срока, цены) может свидетельствовать и о неразумности поведения. Кроме того, анализ гражданского законодательства показывает, что иногда разумность предполагает определённое отношение «среднего субъекта» ко вреду другому лицу: он его не желает и принимает меры для его недопущения [202, с. 46].

Соответственно, юридическое и экономическое восприятие разумности различны. Разница подходов объясняется наличием в определённой сфере заданного контекста, обусловливающего определённую цель, на что в своё время указывал ещё И. Кант [212, с. 356]. Так, если накопление и увеличение материальных благ является такой целью в экономике, то иное следует сказать о целях правового регулирования, к которым, в частности, относится придание правовой определённости регулируемым общественным отношениям и защита тех или иных интересов участников таких отношений, общества, государства.

Изложенное демонстрирует, что среди цивилистов понятие «разумность» полемики не вызывает. Применительно к правовой сфере можно утверждать следующее: разумность предполагает совершение действий (бездействий), которые могут быть охарактеризованы как совершённые среднестатистическим участником гражданского оборота; при определении, является ли действие (бездействие) лица разумным, следует иметь в виду, что сфера общественных отношений обусловливает «наполняемость автобуса различными пассажирами» (например, при определении того, разумно ли предпринимателем ведутся дела, критерием служит не «средний человек», а «средний предприниматель», действующий в сходных обстоятельствах) [202, с. 45].

Итак, исходя из изложенного, при квалификации злоупотребления гражданским правом могут иметь значение следующие требования: добросовестность, разумность, равенство участников правоотношений, недопустимость ущемления прав и защищаемых законом интересов других лиц.

Основываясь на существующих классификациях принципов права и принципов гражданского права на собственно-правовые и социально-правовые, в рамках которых выделяются нравственно-правовые [156, с. 31; 229, с. 28−44; 514, с. 64], следует сделать вывод, что указанные критерии следуют из положений, именуемых нравственно-правовыми принципами гражданского права.

Данное индуктивное умозаключение предполагает к разрешению вопросы о том, могут ли общие критерии ограничений прав следовать из: принципов гражданского права, не относящихся к нравственно-правовым, а также нравственно-правовых принципов гражданского права, не названных в ст. 2 ГК. По нашему мнению, на первый из поставленных вопросов следует дать отрицательный ответ, на второй — положительный.

Одним из основных требований для ограничения прав и свобод является, как отмечает С. Е. Данилюк, осознание их необходимости на уровне не только узкой группы экспертов и специалистов, но и массового сознания [142, с. 157−158]. Соответствующее восприятие имеет место в отношении нравственно-правовых ценностей, что показало и проведённое исследование эволюции представлений о злоупотреблении гражданским правом.

Кроме того, соблюдение различных нравственно-правовых ценностей общества значимо с точки зрения не только существования бесконфликтной среды в обществе, но и развития экономики [177, с. 43; 563, с. 101]. Так, И. И. Янжул, академик Петербургской академии наук (с 1895 г.), по результатам исследования экономического значения честности пришёл к выводу, что «в интересах чисто материального благосостояния народов необходимо возможно широкое развитие нравственности и специально — честности…» [563, с. 101]. Д. Деген и Ю. Бахем, исследовавшие значение для промышленной жизни Германии § 826 ГГУ, придавшего юридическое значение добрым нравам, пришли к заключению, что немецкая промышленность во многом обязана своим процветанием указанному параграфу, позволившему пресекать всевозможные проявления недобросовестности в коммерческой и деловой жизни [481, с. 376].

Однако сделанный вывод, в свою очередь, порождает вопрос о том, какие положения подпадают под формулировку абз. 11 ч. 2 ст. 2 ГК «иные принципы, закреплённые в Конституции Республики Беларусь, других актах законодательства, а равно следующих из содержания и смысла гражданско

правовых норм» [99], и могут быть охарактеризованы как нравственно-правовые. Цивилисты, обращавшиеся к исследованию нравственно-правовых принципов гражданского права, в качестве таковых называют принципы справедливости [45, с. 61, 188; 229, с. 45] и гуманизма [229, с. 56; 514, с. 79]. В силу этого в рамках настоящего исследования необходимо определить, могут ли указанные положения быть признаны принципами гражданского права и подлежать использованию в качестве общих критериев при ограничении гражданских прав.

Суждения о справедливости и о том, является ли принцип справедливости принципом гражданского права, и если да, то, в чём специфика его проявления, не отличаются единством.

Практически не порождает полемики утверждение, что принцип справедливости заложен в содержании права, в том числе гражданского, и существующие правовые конструкции направлены на то, чтобы поддержать идею справедливости [229, с. 50]. В силу этого, поскольку нормы права, случаи их реализации, в силу существа самого права, должны быть справедливыми, казалось бы, можно сделать вывод, что такой критерий оценки, как справедливость, необходим.
Однако в то же время исследование эволюции представлений о злоупотреблении гражданским правом показало, что восприятие этого подхода, отмена норм или ограничение гражданских прав на основании принципа справедливости приводят к партикуляризму в юридической практике, недовольству населения такой практикой и желанием придания большей стабильности правопорядку. Как правильно отмечает В. С. Каменков, «то, что справедливо для выигравшей стороны в суде, не всегда представляется справедливым для проигравшей стороны» [210, с. 122].

В силу этого ограничение гражданских прав на основании принципа справедливости без уточнения его признаков следует признать необоснованным. Хотя и возможно усмотреть определённые особенности проявления принципа справедливости в сфере частного права по сравнению с областью публичного права [142, с. 151], конкретизировать понятие «справедливость» для цели использования в качестве общего критерия при ограничении гражданских прав также проблематично. Это подтверждает и анализ гражданского законодательства, а также существующих в цивилистике подходов к тому, как следует уточнить содержание принципа справедливости применительно к гражданско-правовым отношениям. В правовой доктрине под принципом справедливости в гражданском праве понимают, в частности: свойство гражданского права как частного права, основанное на началах равенства сторон, имущественной самостоятельности и автономной воли [181, с. 178]; «критерий, посредством которого оцениваются гражданско-правовые взаимоотношения между людьми, а также поведение субъекта в гражданском обороте» [229, с. 56]. В ГК слово «справедливость» используется в п. 3 ст. 421, п. 2 ст. 970 ГК для обозначения требования, которое следует учитывать при решении вопроса о размере суммы, подлежащей уплате одним лицом другому, и соединено с требованием разумности.

По нашему мнению, по сути, всё изложенное в разделе 1.2 главы 1 настоящего исследования о естественном праве, вполне применимо и к справедливости. Через требование справедливости мы лишь можем прийти к выводу о необходимости использовать принципы гражданского права при правотворчестве и правоприменении. Таким образом, каждый принцип гражданского права может быть рассмотрен как составляющая принципа справедливости [514, с. 86]; справедливость не должна использоваться в качестве общего регулятора общественных отношений.

Теперь обратим внимание на принцип гуманизма. Указанный принцип в наиболее общем виде выражен в ст. 2 Конституции Республики Беларусь, признающей, что человек является высшей ценностью и целью общества и государства [230]. При этом система взглядов, предполагающая признание и закрепление человеческой личности как высшей ценности, провозглашение и гарантированность её прав и свобод и создание достойных условий для развития и деятельности человека, именуется гуманизмом [217, с. 27].

Однако в таком понимании принцип гуманизма в рамках гражданско правовых отношений выражается через все принципы гражданского права. Специфика собственно гуманизма, по нашему мнению, проявляет себя тогда, когда в гражданско-правовых отношениях какие-либо ограничения или преимущества обусловлены тем, что участником соответствующих правоотношений является физическое лицо (гражданин). Во многих из этих случаев гуманизм тождественен гуманности и может быть определён как «человечность в общественной деятельности, в отношении к людям» [229, с. 56], требование, суть которого «заключается в исключении неоправданной жестокости, в недопущении бесчеловечного отношения к человеку» [525, с. 64].

В гражданском законодательстве мы находим ряд норм, ограничивающих свободу, в том числе договорных отношений, имеющих своим основанием принцип гуманизма (гуманности). Так, например, требования, содержащиеся в п. 2 ст. 21 ГК, означают среди прочего признание не имеющими юридической силы за признаваемыми некогда законными положениями договоров об отдаче себя в кабалу, залоге чести, отказе от дееспособности [99, ст. 21; 360, с. 3]. В соответствии с ч. 2 ст. 137 ГК «при осуществлении прав не допускается жестокое обращение с животными, противоречащее принципам гуманности» [99]. Согласно п. 3 ст. 952 ГК имущественное положение гражданина может стать основанием для уменьшения размера возмещения вреда при отсутствии умысла в его действиях [99]. Исходя из пп. 5.3 п. 5 ст. 4 Закона Республики Беларусь от 5 февраля 1993 г. № 2181-XII противоречие принципам гуманности является основанием для отказа в регистрации товарного знака [316].

Итак, гуманизм в ряде случаев используется для ограничения гражданских прав. На вопрос же о том, может ли требование гуманизма (гуманности) использоваться в гражданско-правовых отношениях (в сфере, где эгоизм дозволен), по общему правилу, следует дать отрицательный ответ. Однако из этого правила могут иметь место исключения. Такие примеры встречаются в зарубежной судебной практике и приводятся в доктрине. Например, одним из российских судов установлено, что осуществление права на отказ в подаче тепла в условиях наступления сильных морозов следует рассматривать в качестве формы злоупотребления гражданским правом [407]. Н. Г. Юркевич в качестве злоупотребления правом рассматривает требование собственника дома к гражданину о выселении из жилого помещения в силу прекращения договора найма жилого помещения тогда, когда бывший наниматель тяжело болен и выселение создаст угрозу для его жизни [110, с. 53]. Анализ общественных отношений позволяет обнаружить и иные примеры, в которых нарушение принципа гуманности может обусловливать противоправность поведения.

Изложенное позволяет сделать вывод, что перечень нравственно-правовых принципов гражданского права, охраняемых запретом злоупотребления гражданским правом, может быть дополнен принципом гуманности. Однако принцип равенства участников гражданских правоотношений требует, чтобы лишь при наличии исключительных обстоятельств нарушение принципа гуманности при отсутствии чётких ограничений приводило к злоупотреблению правом. Анализ имеющихся примеров, а также моделирование различных ситуаций показывают, что такие обстоятельства связаны с причинением (возможностью причинения) существенного вреда здоровью другого лица.

Однако лишь нарушения каких-либо требований, вытекающих из нравственно-правовых принципов гражданского права, представляется недостаточным для признания ограничения гражданских прав обоснованным во всех без исключения случаях. Это подтверждает и моделирование различных ситуаций, в которых в силу нарушения одного из таких принципов принимается решение о злоупотреблении гражданским правом.

Ценности, признаваемые в Беларуси на конституционном уровне [230, ст. 2], а также направленность гражданско-правового регулирования на защиту интересов участников гражданских правоотношений свидетельствуют, что для ограничения гражданского права в соответствующих случаях необходимо также причинение вреда правам или законным интересам участника гражданских правоотношений (при этом лишь наличия такого вреда от осуществления права

также недостаточно для ограничения гражданского права). Иными словами, нравственная ценность, воплощаясь в принципе, имеет соответствующее значение не сама по себе, а только тогда, когда наряду с её игнорированием присутствует вред правам или законным интересам участника гражданского правоотношения [207, с. 86].

Однако признание нарушения нравственно-правового принципа, даже при причинении вреда интересам другого лица, основанием для ограничения гражданского права также может стать излишней «нагрузкой» на субъективное право и породить злоупотребление правом на защиту посредством использования ст. 9 ГК. Поскольку принципы права внутренне связаны и находятся во взаимодействии друг с другом (иногда — в коллизии), являются взаимообусловленными [226, с. 8], то и причинение вреда интересам, охраняемым тем или иным принципом гражданского права, в том числе при осуществлении гражданского права, недостаточно для признания поведения противоправным.

Соответственно, необходимо введение какой-либо характеристики нарушения, наличие которой будет свидетельствовать о том, что ситуация требует правовой реакции. Такой характеристикой, по нашему мнению, является существенность нарушения принципа (существенность вреда интересам, охраняемым принципом) [202, с. 46−47; 204, с. 32]. Признак «существенности» является признаком, которому в тех или иных правоотношениях, в том числе гражданско-правовых, придаётся правовое значение, и, следовательно, не является чужеродным для отрасли гражданского права [201, с. 94]. ГК использует термин «существенность» при описании различных правовых явлений, причём в одних случаях раскрывая, что следует под ним понимать (например, в ст. 179, 223, 402, 420, 421, 493), а в других — нет (ст. 221, 255, 359, 634, 800). Когда соответствующего пояснения нет, то определение фактов, свидетельствующих о «существенности», происходит в процессе применения норм на практике. Так, например, на факты, которые следует принимать во внимание при определении наличия у собственника существенного интереса в жилом помещении, Пленум Верховного Суда Республики Беларусь указывает в п. 20 постановления от 26 марта 2003 г. № 2 «О применении судами законодательства при разрешении споров, связанных с правом собственности на жилые помещения» [308]. Подобным образом будет происходить и уяснение «существенности» нарушения нравственно-правового принципа гражданского права.

Сделанный вывод о признаках злоупотребления гражданским правом (вред правам или законным интересам участника гражданских правоотношений, существенное нарушение одного из нравственно-правовых принципов гражданского права) является основой для оценки доктринальных подходов к

рассмотрению тех или иных норм права в качестве положений, конкретизирующих запрет злоупотребления гражданским правом. Тогда, когда противоправность определяется лишь несоответствием поведения нравственно правовым принципам (без причинения вреда интересам конкретного лица), запрет такого поведения не следует рассматривать в качестве конкретизирующего запрет злоупотребления гражданским правом. Таким образом, связь положения, запрещающего злоупотребление гражданским правом, с нормами, в которых ограничение права вызвано аморальностью, асоциальностью соответствующего поведения, неоднородна.

Помимо этого вывод о месте запрета злоупотребления гражданским правом в системе принципов гражданского права, а также о выявленных признаках злоупотребления гражданским правом порождает вопрос о том, необходимо ли совершенствование правового регулирования путём указания на соответствующие признаки злоупотребления гражданским правом.

В связи с поставленным вопросом отметим следующее. Возможность посредством понятия «злоупотребление гражданским правом» при отсутствии конкретизирующих признаков выражать различные идеи, в том числе противоречащие друг другу, приводит к тому, что «чрезмерно абстрактное регулирование отрывает норму от жизни» [64, с. 76], а это, в свою очередь, может приводить к отсутствию реакции суда [52, с. 25] или к необоснованным и произвольным ограничениям гражданских прав. Для того чтобы устранить разрыв между нормой и жизнью, сделать пригодным сличение абстрактного с конкретным, «надо поработать над самим абстрактным, чтобы придать ему ясность, удобоусвояемость и близость к конкретному» [124, с. 114]. Хотя все признаки оценочного понятия познаны быть не могут, необходимо сделать так, чтобы из понятия следовало, в каких признаках можно мыслить каждое из оценочных понятий, на основе каких критериев конкретное деяние включено во множество, отражаемое оценочным понятием [168, с. 138]. Соответственно, требуется совершенствование правового регулирования исследуемых общественных отношений. При этом в силу того, что законодатель государства романо-германской системы гражданского права применительно к развитию определённых отношений, как правило, использует общие определения в качестве регулятора соответствующих отношений, то в общем можно сделать вывод о необходимости указания в ст. 9 ГК на признаки злоупотребления правом.

Однако использование понятия «нравственно-правовой принцип гражданского права» исключительно в доктрине, отсутствие определений злоупотребления гражданским правом в гражданских кодексах других государств, в том числе входящих в Евразийский экономический союз, свидетельствует, что в настоящее время преждевременно отражать выявленные признаки злоупотребления гражданским правом в ГК. Как отмечает Н. В. Ковкель, легальные дефиниции являются синтетическими (а не аналитическими), и источником их определяющих признаков должен быть общепонятийный, правовой или законодательный фонд [221, с. 84]. Хотя в то же время, отметим, что понятие «нравственно-правовой принцип гражданского права» представляется более определённым, чем используемое в гражданском законодательстве РФ понятие «основы правопорядка и нравственности», относительно которого Конституционный Суд Р Ф сделал следующий вывод: «Данные понятия, как и всякие оценочные понятия, наполняются содержанием в зависимости от того, как их трактуют участники гражданского оборота и правоприменительная практика, однако они не являются настолько неопределёнными, что не обеспечивают единообразное понимание и применение соответствующих законоположений» [334].

Вместе с тем представляется возможным применительно к отдельным формам злоупотребления гражданским правом уточнить признак «существенное нарушение нравственно-правового принципа гражданского права», и в законодательстве закрепить наиболее распространённые формы злоупотребления гражданским правом. При этом соответствующий перечень должен быть неисчерпывающим, поскольку общественные отношения многообразны и находятся в постоянной динамике, и с течением времени возможно возникновение новых форм злоупотребления гражданским правом. При этом категория формы (как относительно устойчивая система взаимосвязей элементов структуры явления [547, с. 191]) предполагает, что соответствующее уточнение должно быть произведено таким образом, чтобы из конкретной формы злоупотребления гражданским правом была видна структура, внутренняя связь соответствующих признаков.

Таким образом, совершенствование правового регулирования запрета злоупотребления гражданским правом должно заключаться, прежде всего, в определении неисчерпывающего перечня форм исследуемого явления.

Разрешение вопроса о том, в каком виде нормативного правового акта следует отразить соответствующие формы злоупотребления гражданским правом, очевидно, предполагает необходимость выбора между ГК и постановлением Пленума Верховного Суда Республики Беларусь.

При принятии соответствующего решения необходимо учитывать следующее. «Руководящие разъяснения Пленума Верховного Суда Республики Беларусь относятся к сфере судебной практики, выступают результатом правоприменительной деятельности. <…> Социальные нормы, содержащиеся в руководящих разъяснениях, порождаются правоприменительной деятельностью, которая предшествует им» [39, с. 51]. В настоящее время количество дел, в которых белорусскими судами установлен факт злоупотребления гражданским правом, является недостаточным для принятия такого руководящего разъяснения. При этом господствующий на сегодняшний день подход, в соответствии с которым инициатива по квалификации тех или иных действий в качестве злоупотребления гражданским правом должна исходить от высшей судебной инстанции [62, с. 50; 517, с. 36−39], свидетельствует о том, что пройдёт ещё значительный промежуток времени, прежде чем появится достаточное количество дел для принятия соответствующего разъяснения.

Соответственно, для того, чтобы обеспечить защиту прав и законных интересов участников гражданских правоотношений от злоупотреблений гражданскими правами, необходимо наиболее распространённые формы злоупотребления гражданским правом отразить в ст. 9 ГК.

Произведённое исследование запрета злоупотребления гражданским правом в системе принципов гражданского права позволяет сделать следующие выводы. Во-первых, запрет злоупотребления гражданским правом принципом гражданского права не является, а обеспечивает реализацию нравственно правовых принципов гражданского права.

Во-вторых, признаками злоупотребления гражданским правом, в частности, являются: существенное нарушение одного из нравственно-правовых принципов гражданского права (например, добросовестности, разумности, юридического равенства); вред правам или законным интересам участника гражданских правоотношений.

В-третьих, наиболее распространённые формы злоупотребления гражданским правом необходимо отразить в ст. 9 ГК.
2.2 Злоупотребление гражданским правом в системе противоправных действий

Вопросами о том, является ли злоупотребление гражданским правом противоправным поведением, и если да, то в чём специфика этой противоправности и как объяснить связь между осуществлением гражданского права и злоупотреблением им, задаётся каждый исследователь соответствующей проблемы.

Прежде всего, обратим внимание на имеющиеся в юридической литературе выводы относительного того, обладает ли злоупотребление гражданским правом признаком противоправности, и доводы, приводимые в поддержку соответствующих суждений.

Ряд исследователей, среди которых В. А. Белов, М. В. Ибрагимова, Е. Ю. Маликов, утверждают, что злоупотребление гражданским правом противоправным поведением не является [28, с. 516; 180, с. 86; 259, с. 36; 272, с. 13; 287, с. 7; 320, с. 237−238; 346, с. 36; 499, с. 413−414]. В обоснование этой точки зрения приводятся следующие доводы: нельзя злоупотребить тем, что тебе дано как право; осуществление права не может быть неправомерным действием [28, с. 516]; злоупотребление правом может иметь место только при наличии общего дозволения [320, с. 237−238] и «не связано с нарушением конкретных запретов, невыполнением обязанностей» [499, с. 413−414]; субъект, злоупотребляющий правом, «действует в рамках предоставленного ему субъективного права» [499, с. 413−414], не выходит за его пределы [287, с. 7]; злоупотребление правом — самостоятельная разновидность правового поведения наряду с правомерным, противоправным, объективно противоправным поведением (действием, нарушающим нормы права, но не наносящим при этом вреда) [20, с. 5; 180, с. 86; 272, с. 13; 499, с. 402]; собственно злоупотребление правом запретить нельзя, поскольку как только законодатель запрещает какие-то действия, которые ранее квалифицировались как злоупотребление правом, «эти действия сразу же перестают быть злоупотреблением правом и становятся противоправными действиями» [346, с. 36].

Однако многие учёные, в том числе Н. Г. Юркевич, Н. Л. Бондаренко, В. В. Подгруша, напротив, утверждают, что злоупотребление гражданским правом является противоправным поведением [6, с. 45; 45, с. 154; 73, с. 179; 109, с. 54; 111, с. 248; 114, с. 320; 130, с. 68; 194, с. 78; 270, с. 159; 355; 365, с. 150; 453, с. 404]. Указание Кассационной коллегией Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь при рассмотрении одного из дел на то, что «злоупотребление правом — это особый тип правонарушения» [379], позволяет утверждать, что этот вывод воспринимается и судебными органами Беларуси.

Авторы, трактующие злоупотребление гражданским правом как противоправное поведение, полемизируют, в чём специфика этой противоправности. Соответствующие суждения сосредоточены вокруг двух вопросов: какова взаимосвязь между субъективным правом, осуществлением

права и злоупотреблением им; в силу обладания какой характеристикой действие, входящее в состав злоупотребления правом, становится противоправным. Отметим, что в научной литературе эти вопросы часто не отделяются друг от друга [27, с. 22−25; 219, с. 182−183; 424, с. 13−34], и это, как нам кажется, приводит к тому, что не обнаруживается правильный путь, по которому следует идти в поисках реальных отношений, находящихся в основе злоупотребления гражданским правом.

Обратим внимание на суждения, сделанные учёными при осмыслении вопроса о том, какова взаимосвязь между правом, осуществлением права и злоупотреблением им. В. П. Грибанов [127, с. 18], О. С. Иоффе [194, с. 78], С. С. Вабищевич [56, с. 32], А. В. Волков [73, с. 17−18], B.C. Ем [453, с. 404], O.A. Поротикова [365, с. 41, 54] специфику злоупотребления гражданским правом усматривают в том, что лицо выходит не за пределы права, а за пределы осуществления права. При этом одни сторонники этой позиции утверждают, что злоупотребление гражданским правом связано с выходом лишь за некоторые из пределов осуществления прав, а понятия «пределы осуществления гражданских прав» и «злоупотребления гражданскими правами» соотносятся между собой как общее и частное [145, с. 20; 265, с. 169]; другие же полагают, что выход за любой из пределов осуществления прав является злоупотреблением правом [57, с. 154].

В обоснование вывода о том, что, помимо пределов права, следует выделять ещё и пределы осуществления права, приводятся следующие доводы. Во-первых, «всякое субъективное право, будучи мерой возможного поведения управомоченного лица, имеет определенные границы как по своему содержанию, так и по характеру его осуществления» [127, с. 15]. Во-вторых, «если содержание субъективного гражданского права может быть охарактеризовано как общий тип возможного поведения управомоченного лица, санкционированный объективным правом, то содержание процесса его осуществления сводится к совершению управомоченным лицом реальных, конкретных действий, в которых находят своё выражение как воля самого управомоченного лица, так и специфические особенности данного конкретного случая. При этом содержание субъективного права как бы характеризует право в его статическом состоянии, тогда как осуществление права есть динамический процесс его развития, его реализации» [130, с. 46]. В-третьих, поскольку осуществление субъективного права — это претворение в действительность гарантированной юридической возможности [11, с. 299; 81, с. 18; 324, с. 375], то выделение помимо пределов права пределов осуществления права позволяет избежать «парадоксального предположения о наличии в субъективном гражданском праве противоправного элемента, при помощи которого можно нанести ущерб третьим лицам» [365, с. 53].

Однако многие учёные, в том числе М. М. Агарков, С. Н. Братусь, Н. С. Малеин, не поддерживают дифференциацию пределов права и пределов осуществления права и утверждают, что злоупотребление гражданским правом нарушает именно пределы права [9, с. 427; 27, с. 9; 51, с. 82; 114, с. 320; 125, с. 19- 22; 256, с. 68; 165, с. 41; 185, с. 79; 257, с. 160; 258, с. 19; 424, с. 23]. В подтверждение этой позиции приводятся, в частности, следующие доводы. «И пределы права, и пределы осуществления права, поскольку и те и другие устанавливаются законом, всегда являются объективными, общими и действительными» [346, с. 41−42]. «Если же действия находятся в пределах меры дозволенного поведения, установленной управомачивающей нормой, но при этом выходят за границы дозволения, уменьшенного различными запретами и предписаниями, то такие действия должны считаться совершенными уже за пределами права» [165, с. 41].

К слову, восприятие того или иного подхода иногда отражается и на определениях злоупотребления гражданским правом, формулируемых учёными [114, с. 320; 130, с. 68].

Однако суждения о специфике противоправности исследуемого явления в ракурсе связи злоупотребления гражданским правом с субъективным правом не замыкаются на вопросе о том, связано ли злоупотребление правом с нарушением пределов права или пределов осуществления права. Ряд авторов, В. П. Доманжо [153, с. 320], М. И. Бару [24, с. 118], А. И. Муранов [283, с. 30, 63], О. Я. Рогач [452, с. 333], Я. В. Грель [125, с. 19], считает, что специфика противоправности злоупотребления правом заключается в «видимости правомерности». При этом М. Н. Малеина, являясь противницей формулировки «злоупотребление правом», считает необходимым запретить не злоупотребление правом, а «какое-либо действие граждан или юридических лиц», которое «внешне выглядит как осуществление права, но по существу является правонарушением» [258, с. 21]. Аналогичные с М. Н. Малеиной мысли высказывает Т. Юстинский [582, с. 44]. П. А. Избрехт, сравнивая противоправность злоупотребления правом с противоправностью деликта, утверждает следующее: при деликте действие становится противоправным при нарушении правового запрета в виде неисполнения обязанности воздерживаться от нарушения чужих прав; при злоупотреблении правом — при осуществлении права, так как нарушаемые интересы не обеспечиваются путём установления имеющей определённые границы обязанности не нарушать их [185, с. 100]. О. О. Милетич особенность противоправности злоупотребления правом видит в том, что реализация прав происходит без нарушения формального закона [277, с. 10].

В связи с изложенными суждениями отметим следующее.

Логическое деление на группы, помимо дихотомического, действительно, может быть ещё и по видоизменению признака, которое предполагает выделение в объёме понятия объектов, которым признак, служащий основанием деления, присущ в различной степени [251, с. 54−56]. Однако возможность классификации правового поведения по видоизменению признака не устраняет его дихотомическую классификацию [200, с. 60]. По этому поводу верное замечание делает В. Н. Кудрявцев: «с социальной точки зрения злоупотребление правом можно рассматривать как самостоятельный вид противоправного поведения, потому что такое поведение представляет собой некий антипод полезной социальной активности. Однако в юридическом отношении злоупотребление своим правом может быть сведено к нарушению обязанности, ибо всякое право должно осуществляться с теми целями и в тех пределах, как это предусмотрено законом» [240, с. 198]. Кроме того, вывод о том, что злоупотребление гражданским правом является поведением, которое не может быть охарактеризовано ни как правомерное, ни как противоправное, нарушает формально-логический закон исключённого третьего. Соответственно, в юридическом смысле злоупотребление гражданским правом может быть либо правомерным, либо противоправным.

Наличие в законодательстве конкретного государства запрета на злоупотребление гражданским правом «снимает» вопрос относительно возможности рассматривать исследуемое явление в качестве правомерного поведения. В этой ситуации суду конкретного государства в рамках существующего правопорядка для вывода о недопустимости злоупотребления гражданским правом нет необходимости искать дополнительную нормативную основу. Запрещённость того или иного поведения в законодательстве — это единственный юридический признак, который позволяет отличить правомерное от противоправного [465, с. 91]. Таким образом, наличествующий в ч. 1 п. 1 ст. 9 ГК запрет не позволяет признать злоупотребление гражданским правом никаким другим кроме как противоправным.

С тем же, чтобы оценить обоснованность использования при разъяснении особенностей противоправности злоупотребления правом категорий «пределы права», «пределы осуществления права», «видимость правомерности», представляется необходимым, прежде всего, классифицировать противоправные деяния. Хотя классификация традиционно используется при возникновении потребности в изучении значительной совокупности явлений, в чём-то схожих, в чём-то различающихся [278, с. 57], исследователи злоупотребления гражданским правом часто делают вывод о специфике злоупотребления правом, не применив соответствующий познавательный приём. Причина этого видится в том, что в юридической литературе в целом не уделяется достаточного внимания вопросу о том, каким образом законодатель придаёт противоправность тому или иному поведению.

Так, И. А. Минникес лишь отмечает, что вопросы противоправности и способов правового регулирования находятся в тесной связи, а деяние является противоправным вне зависимости от того, запрещено оно правом прямо или косвенно [278, с. 45]. М. М. Агарков утверждает, что правомерность деятельности и правомерность вреда, причинённого этой деятельностью, — это два вопроса, которые не следует смешивать, поскольку правомерное действие не предопределяет, что вред, причинённый в его результате, будет оценен как правомерный [8, с. 151−152]. В. А. Ойгензихт подчёркивает, что могут быть ситуации, когда деятельность правомерна, но конкретные действия, приведшие к вредному результату, а не только сам результат, являются неправомерными [326, с. 189]. В. Н. Кудрявцев обращает внимание, что в некоторых случаях действия как таковые запретить невозможно, поскольку в обычных условиях они направлены на удовлетворение законного интереса и могут причинить вред лишь в сравнительно редких случаях [239, с. 125] (к таким действиям, безусловно, относится и осуществление гражданского права). В соответствующих случаях, как справедливо отмечает В. Н. Кудрявцев, противоправность является не прямой (когда противоправность обеспечивается посредством придания той или иной характеристики самому действию), а условной (правомерное действие может быть охарактеризовано как противоправное лишь при определённых условиях)

[239, с. 117, 125] (соответствующая специфика противоправности, безусловно, требует своего выражения каким-либо термином; использование в юридической литературе понятий «прямая противоправность» и «условная противоправность» избавляет нас от необходимости искать термин, адекватно отражающий соответствующую специфику). При этом применительно к ситуациям условной противоправности общераспространённое восприятие действия, являющегося признаком объективной стороны правонарушения, как «противоправного общественно опасного проявления вовне социальной активности субъекта, влекущего неблагоприятные изменения в объекте правовой охраны» [176, с. 9], представляется негодным, поскольку само по себе действие не может рассматриваться в качестве общественно опасного и противоправного.

Анализ гражданского законодательства также позволяет утверждать, что условия возникновения и существования противоправности не являются однородными [200, с. 60].

Редко законодатель запрещает определённое действие как таковое. Например, из п. 3 ст. 68 ГК следует противоправность отказа участника товарищества лично знакомиться с документацией по ведению дел товарищества. Помимо этого запрет на действие как таковое может следовать из того, что в рамках конкретного гражданского правоотношения существует закрытый перечень дозволенных действий (например, это следует из п. 1 ст. 776 ГК).

Однако в большинстве случаев действие будет признано противоправным лишь при наличии определённого условия или совокупности условий. Так, в ряде случаев правомерное действие становится противоправным в силу его совершения определённым субъектом, например, несовершеннолетним, не достигшим четырнадцати лет (п. 1 ст. 173), юридическим лицом, не имеющим лицензии на занятие соответствующей деятельностью (ст. 174), коммерческой организацией (подп. 4 ч. 1 ст. 546 ГК).

В некоторых случаях вывод о том, что действие является противоправным, может быть сделан только тогда, когда этому действию предшествовал определённый факт: заблуждение (п. 1 ст. 179 ГК), обман, насилие, угроза (п. 1 ст. 180 ГК). Что касается факта, который имеет место после совершения того или иного действия, то он не может привнести противоправность в поведение, однако наличие нового факта может обусловить трансформацию правоотношения и, как результат, в зависимости от временного периода совершения того или иного действия оценка правомерности последнего может быть различной.

Иногда законодатель обусловливает противоправность поведения присутствием некой цели: «причинить вред другому лицу» [99, ст. 9], ограничить конкуренцию [99, ст. 9], прикрыть сделкой другую сделку [86, ст. 171; 273]. При этом специфика частного права предопределяет, что цель как «идеальное предвосхищение ожидаемого результата в сознании субъекта, принимающего решение» [551, с. 43], может привнести противоправность тогда, когда соответствующий результат, действительно, наступает (может наступить).

Кроме того, часто противоправность того или иного действия непосредственно увязывается с последствиями, вызываемым поведением [27, с. 29; 179, с. 118; 200, с. 60; 256, с. 68]. При этом, когда законодатель запрещает какое-либо действие (бездействие) через указание на его результат, признаки вредных последствий могут быть как чётко определёнными (причинение вреда здоровью, гибель имущества), так и не являться таковыми (например, при характеристике недозволенного поведения через запрет негуманного, аморального [305, ст. 4; 316, ст. 4]). В целом, если мы ведём речь о том, что противоправным может быть поведение, противоречащее исключительно принципам гражданского права [128, с. 58; 145, с. 152], то вредные последствия, наступающие при причинении вреда интересам, охраняемым тем или иным принципом гражданского права или совокупностью принципов, не всегда отличаются определённостью.

В ряде случаев законодатель для признания поведения противоправным использует несколько из названных способов. Например, для признания наличия такой формы поведения, как «злоупотребление спиртными напитками или наркотическими средствами», значение имеет субъект и объективные признаки действия. Только физическое лицо, у которого есть семья, и которое вследствие злоупотребления спиртными напитками, наркотическими средствами либо психотропными веществами ставит свою семью в тяжёлое материальное положение [99, ст. 30], может быть ограничено в правах на совершение сделок, распоряжение денежными средствами.

Итак, противоправность поведения при отсутствии его непосредственного запрета могут определять различные условия. Из сделанных выше выводов о признаках злоупотребления гражданским правом следует, что действие, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, характеризуется условной противоправностью. При этом в обобщённом виде противоправность самых различных проявлений злоупотребления гражданским правом может быть выражена лишь через вредоносный результат. Если из поведения лица станет очевидно, что оно посягает на охраняемые запретом злоупотребления гражданским правом отношения, то суд признает такое поведение противоправным. Иные признаки, помимо вредоносного результата (способ, цель, субъект и др.), могут выражать противоправность злоупотребления гражданским правом тогда, когда их присутствие предопределяет наличие соответствующего результата. Иными словами, на уровне определения злоупотребления гражданским правом должны быть показаны последствия, обусловливающие противоправность; на уровне конкретных форм могут быть использованы различные признаки, предполагающие наступление соответствующих последствий.

Кроме того, существующие способы придания поведению противоправности (условия возникновения и существования противоправности) позволяют оценить подходы к определению противоправности посредством «пределов права», «пределов осуществления права», «видимость правомерности», а также доводы, приводимые в обоснование соответствующих подходов.

Так, утверждение, что лишь посредством конструкции пределов осуществления права, можно избежать противоречивого предположения «о наличии в субъективном гражданском праве противоправного элемента, при помощи которого можно нанести ущерб третьим лицам» [365, с. 53], представляется ошибочным, поскольку в понятие «осуществление права» (в зависимости от контекста) могут быть вложены разные смыслы.

Тогда, когда поведение не раскладывается на составные части или отдельные элементы поведения собираются воедино, осуществлением права может быть поименована лишь юридически гарантированная возможность определённого поведения.

Тогда, когда происходит аналитическое выделение составных элементов в поведении, осуществление права как элемент состава при отсутствии прямого запрета на него мыслится как не скованное какими-либо ограничениями. Как показали способы придания поведению противоправности, достаточно часто правомерное действие — один из юридических фактов, совокупность которых позволяет констатировать противоправность поведения. Во всех этих случаях (а не только при злоупотреблении правом) юридическая возможность утрачивает государственные гарантии, поскольку реализация права — одно из звеньев в общей системе противоправной деятельности лица [167, с. 31].

Соответственно, использование понятия «осуществление права» для обозначения поведения как элемента состава злоупотребления гражданским правом является логичным и непротиворечивым (на вопрос же о том, можно ли такое право, осуществление которого происходит, именовать субъективным, мы обратим внимание в разделе 3.1 главы 3 настоящего исследования).

При этом «соединение дозволенного и недозволенного, правомерного и неправомерного», которое, по мнению О. С. Иоффе и В. П. Грибанова, имеет место при выходе за пределы осуществления права и характеризует противоправность злоупотребления правом [194, с. 77], проявляется во всех деяниях, противоправность которых является условной. Более того, характеристика действия через отнесение его к «общему типу возможного поведения» может иметь место даже при прямой противоправности. Например, дарение в отношениях между коммерческими организациями, несмотря на наличие запрета на такое поведение (подп. 4 ч. 1 ст. 546 ГК), подпадает под «дарение» как общий тип возможного поведения. Таким образом, утверждение, что противоправность злоупотребления гражданским правом заключается в выборе в рамках дозволенного законом поведения (общего типа поведения) недозволенной конкретной формы [130, с. 68; 270, с. 159; 510, с. 72] является правильным, однако не позволяет определить особенности злоупотребления гражданским правом по сравнению с другими противоправными деяниями. Соответственно, увязывание дозволенного типа поведения с пределами права, а дозволенной формы поведения в рамках соответствующего типа с пределами осуществления права, не имеет практического значения. Аналогичные замечания применимы и к определению противоправности злоупотребления гражданским правом через категорию «видимость правомерности»: при её использовании непонятно, за счёт чего появляется такая видимость и при каких условиях поведение можно охарактеризовать как противоправное.

Подход же о том, что пределы права устанавливаются для права в статике, а пределы осуществления права — для права в динамике (при его осуществлении) [127, с. 15; 130, с. 46], хотя и содержит правильный ориентир на значение в рамках конкретного правоотношения различных юридических фактов, может создать ошибочное представление, что правомерное действие при своём развитии трансформируется в противоправное. В действительности, такой процесс отсутствует: в соответствующих случаях правомерное действие — это один из элементов состава правонарушения (вопрос о пределах права в статике и динамике имеет общие точки соприкосновения с дискуссией о возникновении субъективного права, на которую мы обратим внимание в разделе 3.1 главы 3 настоящего исследования).

Итак, использование категорий «пределы права», «пределы осуществления права», «видимость правомерности» для объяснения противоправности злоупотребления гражданским правом не позволяет отразить особенности этой противоправности и место злоупотребления гражданским правом в системе противоправных действий. Кроме того, понятия «пределы права» и «пределы осуществления права» целесообразно использовать в качестве взаимозаменяемых [202, с. 63]. Вместе с тем и разведение этих понятий нельзя признать ошибочным. Однако при этом необходимо понимание, в чём особенности противоправности при нарушении пределов права, и в чём — при нарушении пределов осуществления права. Проведённое исследование показало, что при разграничении названных понятий формулировка «нарушение пределов права» тяготеет к тому, чтобы её использовать для обозначения прямой противоправности, а формулировка «нарушение пределов осуществления права» — условной противоправности.

Изложенное, наряду с тем, что содержание статьи должно определять её наименование, точно так же, как и наименование свидетельствовать об её содержании [202, с. 67], ставит вопрос об изменении наименования ст. 9 ГК «Пределы осуществления гражданских прав». В силу того, что в указанной статье названы лишь некоторые из пределов, необходимо изменить либо наименование статьи, либо её содержание.

Если занять позицию о необходимости корректировать её содержание, то в силу того, что все пределы осуществления гражданских прав в статье перечислить невозможно, в неё необходимо включить бланкетную норму о том, что не допускается выход и за иные пределы осуществления гражданских прав, предусмотренные законодательством. Вместе с тем для того, чтобы поведение, выходящее за пределы осуществления гражданских прав, признать противоправным, нет необходимости в наличии такой нормы. Вывод о том, что имеет место нарушение какого-либо иного предела осуществления права, может быть сделан посредством толкования нормы или совокупности норм, из которой (которых) тот или иной предел следует. Соответственно, указанное положение охватывается содержанием принципа законности, и его введение в ГК следует признать нарушающим методологический принцип «бритвы Оккама», согласно которому не следует множить сущее без необходимости [198, с. 373−374].

Существование статьи, закрепляющей пределы осуществления гражданских прав, предполагает обращение к ней тогда, когда нет конкретного состава правонарушения, предусмотренного законодательством [145, с. 94]. Иными словами, соответствующая статья необходима лишь тогда, когда она содержит резервные нормы прямого действия.

Таким образом, следует изменить название статьи и произвести сужение предмета её правового регулирования. Наименование ст. 9 ГК в силу необходимости посредством неё не допускать (устранять) негативные последствия именно злоупотребления гражданским правом, считаем необходимым изложить в следующей редакции: «Запрет злоупотребления гражданским правом». Отметим, что в гражданских кодексах некоторых зарубежных государств имеется статья с таким наименованием [95, ст. 560; 575, ст. 115].

Определив специфику придания злоупотреблению гражданским правом противоправности, следует обратиться к исследованию подходов о том, какие признаки позволяют признать злоупотребление гражданским правом противоправным, и разрешению вопроса об их связи с уже выявленными нами признаками злоупотребления гражданским правом.

Существующие суждения о признаках, позволяющих установить противоправность злоупотребления гражданским правом, отличаются крайней дискуссионностью. Поведение, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, если обобщить имеющиеся взгляды (без учёта выводов, сделанных в предыдущей главе), может быть (условно) охарактеризовано как: не отвечающее представлениям суда о правомерном; противоречащее принципам гражданского права; асоциальное; нарушающее целевые права-обязанности; противоречащее назначению субъективного права; противоречащее назначению императивной нормы; аморальное; несправедливое; неразумное; недобросовестное; выразившееся в виде злоупотребления доминирующим положением на рынке; не соответствующее предшествующему поведению управомоченного лица, на которое ориентировалась другая сторона; сопряжённое с нарушением управомоченным лицом своей обязанности; чрезмерное и ненормальное; уклонение без разумных причин от совершения определённого действия; причиняющее вред интересам другого лица; посягающее на добрые нравы; действие без интереса, не приносящее никакой пользы; действие без законного интереса; действие, интерес в совершении которого меньше интереса другого лица, которому причиняется вред; совершаемое исключительно с целью (намерением) причинить вред другому лицу; совершаемое с противоправной целью; совершаемое миноритарным участником хозяйственного общества с целью вынудить общество и (или) других участников (акционеров) общества приобрести его долю (акции) на заведомо невыгодных условиях; направленное исключительно на наступление правовых последствий, находящихся за рамками гражданско-правового регулирования; приводящее к нарушению равенства участников правоотношений, предполагающих равенство для определённой группы лиц; выходящее за пределы осуществления права [9, с. 432; 165, с. 53−55; 202, с. 99; 224, с. 47; 504, с. 13; 507, с. 11; 523, с. 78; 572, с. 394; 592, с. 71] (при обобщении соответствующих взглядов мы не учитывали гражданско-правовые нормы, рассматриваемые в качестве конкретизирующих общий запрет злоупотребления правом, а также предложения некоторых авторов обозначать форму злоупотребления правом через указание на сферу общественных отношений, в которых оно себя проявляет).

Следует отметить, что практически каждый исследователь проблемы злоупотребления гражданским правом имеет собственное представление о том, какая или какие из этих характеристик свидетельствуют о противоправности злоупотребления правом, вносит ли та или иная характеристика противоправность в любую форму соответствующего явления либо в некоторые из них. Тот признак, который одними авторами воспринимается в качестве признака, привносящего противоправность в злоупотребление гражданским правом, другими рассматривается как признак, обусловливающий противоправность лишь одной из форм злоупотребления гражданским правом или поведения, которое не следует рассматривать в качестве злоупотребления правом; а третьими — в качестве признака, который в принципе не может привносить противоправность в какое-либо поведение [9, с. 430; 145, с. 12; 263, с. 435−436; 552, с. 122; 565, с. 89].

Для того чтобы найти истинные характеристики, придающие поведению, входящему в состав злоупотребления гражданским правом, противоправность, рассмотрим выводы об условиях его противоправности изолированно друг от друга, как самостоятельные подходы. Характеризовать их будем в том же порядке, в котором выше были названы характеристики (в соответствии с этим каждому из них будет условно присвоен тот или иной номер).

В соответствии с первым из подходов понятие «злоупотребление гражданским правом» не имеет общего описания, не связано с каким-либо способом определения границы субъективных прав и становится фактом не иначе как в результате судебного решения, в принятии которого главная роль отводится судебному усмотрению [9, с. 432; 27, с. 10; 477, с. 45]. То есть согласно этому взгляду лишь от оценки судом обстоятельств конкретного дела зависит вывод о том, присутствует ли в поведении лица противоправность. Ситуационный подход, в рамках которого правоприменитель не связан какими-либо вариантами, а принимает решение с учётом конкретной ситуации, исходя из «обстоятельств дела» [197, с. 70−71], распространён в странах англо-саксонской системы права. В названных государствах усмотрение суда как организующий фактор в процессе правового регулирования воспринимается не только как допустимое, но и как необходимое явление [197, с. 69; 205, с. 71] (хотя всё же единства мнений по этому вопросу среди английских правоведов нет [26, с. 32]).
Для романо-германской системы права характерно иное отношение к ситуационному индивидуальному регулированию: оно допустимо только тогда, когда законодатель разрешает это. Так, отечественный законодатель применительно к регулированию гражданско-правовых отношений оперирует значительным количеством оценочных понятий, и в случаях, если их существо вытекает из общих категорий соответствующих явлений, не раскрывает их содержания. В этих ситуациях, как верно отмечает В. В. Лазарев, неурегулированность общественных отношений является не случайной, а «плановой»: законодатель сознательно оставляет некоторые вопросы в «компетенции» индивидуального регулирования [247, с. 6]. Наличие в ч. 1 п. 1 ст. 9 ГК запрета на злоупотребление правом в любой форме при раскрытии признаков лишь одной из форм может быть оценено как «плановая» неурегулированность и предоставление суду возможности определять, наличествует ли в поведении лица злоупотребление. Вместе с тем, как нами показано выше, соответствующий вывод не может быть совершенно произвольным. «В субъективном усмотрении лица, применяющего оценочные понятия, должно присутствовать нечто всеобщее, выше которого непозволительно возвышаться собственной индивидуальности лица» [149, с. 107]. Это всеобщее задаётся принципами права, функциональное назначение которых заключается, в том числе, в сужении усмотрения субъектов правоприменительной деятельности, сведении к минимуму роли субъективного фактора при её осуществлении, снижении правовой неопределённости [503, с. 25]. Соответственно, вывод о том, что субъективное право подлежит ограничению, не может быть сделан при игнорировании гражданско-правовых принципов. Таким образом, придание поведению, входящему в состав злоупотребления правом, противоправности недопустимо увязывать исключительно с судебным усмотрением; судебное усмотрение в соответствующих случаях, по крайней мере, ограничено принципами гражданского права.

Однако в то же время второй подход, при котором противоправность поведения при злоупотреблении гражданским правом определяется его противоречием принципам гражданского права, также не лишён недостатков: наше видение этого вопроса изложено при исследовании запрета злоупотребления гражданским правом в системе принципов гражданского права (в разделе 2.1 главы 2 диссертации).

Согласно третьему подходу противоправность в осуществление права привносит асоциальность действия (поведение в противоречие с общественным интересом или социальным назначением субъективного права, не соответствующее правилам совместного или социалистического общежития) [57, с. 289−290; 129, с. 30−31; 453, с. 403−405; 535, с. 58; 564, с. 165; 592, с. 71]. Нормативная основа для этого подхода наличествовала в законодательствах советских республик, а также имеется в настоящее время в гражданских кодексах некоторых государств, в том числе Беларуси [99, ст. 2; 583, ст. 5]. В обоснование этой позиции приводятся, в частности, следующие доводы: проблема злоупотребления правом связана с природой каждого права, а права даны и подлежат защите по причине того, что являются общественными и приносят пользу обществу; общественная польза — цель субъективных прав; права реализуются в обществе, и тот, кто использовал свои права в ущерб обществу, тот злоупотребил ими [565, с. 78−79].

Относительно указанного подхода отметим следующее. Анализ эволюции представлений о злоупотреблении гражданским правом показал, что использование при ограничении прав критериев «общественный интерес», «социальная цель» может приводить к необоснованным ограничениям гражданских прав, подавлять институты частного права, нивелировать ценность субъективного права. Помимо этого общественный интерес, по сути, может быть увязан с любым другим подходом к ограничению субъективных прав. Ввиду чего, с одной стороны, представляется невозможным использовать указанный критерий в качестве общего критерия при ограничении гражданских прав, а, с другой, поведение, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, может быть охарактеризовано как асоциальное, нарушающее правила совместного общежития.

Согласно четвёртому подходу противоправность злоупотреблению гражданским правом придаёт нарушение целевых прав-обязанностей [165, с. 53−55; 528, с. 10]. При этом сторонники этого подхода обращают внимание, что поскольку злоупотребление правом сопряжено со свободой усмотрения, то оно присутствует только тогда, когда целевые права-обязанности описываются посредством указания на результат, который может быть достигнут или не достигнут, или путём определения лица (бенефициара), в интересах которого должен действовать кредитор, и исключается тогда, когда права-обязанности описаны через конкретные действия и (или) конкретный результат, который должен быть достигнут [165, с. 53−54, 56]. Восприятие этого подхода обнаруживается и в российской судебной практике [331; 387; 388].

При осмыслении соответствующего подхода, прежде всего, обращает на себя внимание возможность в его рамках анализировать институт административного права, именуемый «отклонение власти или злоупотребление властью»: административный акт, формально правильный, с материальной стороны обнаруживает недостаток — несоответствие цели, которую преследовал его автор, с той, которую преследовал закон, облекая этого автора властью [362, с. 347]. «Администратор является свободным принять то или иное решение, но, принимая его, он должен действовать в виду известной цели. Если же он пользуется властью, которую ему доверяет закон, в цели, различной от той, которую он предусматривает, он нарушает закон не в его буквальном смысле, но в его духе, он искажает дух законов, выходит за его пределы, он допускает, таким образом, в своём решении погрешность, которую называют отклонением власти» [362, с. 347−348]. Кроме того, белорусский законодатель признаёт уголовно наказуемым деянием злоупотребление властью или служебными полномочиями, одним из признаков которого является действие должностного лица, совершённое умышленно вопреки интересам службы из корыстной или иной личной заинтересованности с использованием своих служебных полномочий [513, ст. 424].

Вместе с тем следует учитывать и сущностные отличия рассматриваемого подхода от злоупотребления властью или служебными полномочиями. Если «задача администратора, как органа государственной власти, состоит в социальном служении», «закон полагает целью административного решения общий интерес и администратор должен быть агентом этого интереса» [362, с. 347−348], то у участника гражданских правоотношений, по общему правилу, таких задач нет (ч. 3 ст. 2 ГК). Лишь тогда, когда специфика конкретного правоотношения предполагает необходимость действовать в интересах другого лица, усматривается близость статуса соответствующего субъекта гражданских правоотношений со статусом родителя, опекуна, попечителя, и в этих случаях признаком, привносящим противоправность в осуществление права, может быть нарушение обязанности действовать в интересах соответствующих лиц [222, ст. 80; 315; 513, ст. 176]. Тогда, когда лицо не действует соответствующим образом и имеет место причинение вреда правам или законным интересам другого лица, усматривается существенная недобросовестность. В институциональной экономической теории обращается внимание, что в ситуации, когда для достижения цели приходится полагаться на других лиц (в частности, при посредничестве), проявляет себя одна из форм оппортунистического поведения: лица, пользуясь тем, что возможности полностью их контролировать нет, преследуют свои собственные интересы за чужой счёт [586].

Таким образом, противоправность действия, входящего в состав злоупотребления гражданским правом, может определяться нарушением управомоченным лицом установленной законом или договором обязанности не действовать в противоречии с интересами другого лица и причинением вреда правам или законным интересам другого лица.

Согласно пятому подходу противоправность злоупотреблению гражданским правом придаёт осуществление права в противоречии с его назначением [165, с. 56−57; 261, с. 10; 277, с. 10; 506, с. 365; 566, с. 69−70]. Под назначением права понимается «та цель, а точнее те цели, ради достижения которых субъективные права предоставляются участникам гражданских правоотношений» [51, с. 79; 194, с. 78; 458, с. 8].

Одни сторонники этого подхода считают возможным установить назначение права только тогда, когда соответствующие права являются целевыми правами-обязанностями [165, с. 53−55]; другие полагают, что такая возможность присутствует вне зависимости от наличия обязанности действовать в чьих-либо интересах [224, с. 47; 277, с. 10; 453, с. 405; 520, с. 107]. При этом последние назначение права определяют через различные категории: общественный интерес [453, с. 405]; цели нормативно-правового регулирования [520, с. 107]; принципы права (общие и отраслевые) и цель, смысл самого субъективного права [497, с. 296]. Анализ соответствующих воззрений представлен при рассмотрении иных подходов.

В дополнение к изложенному выше отметим следующее. Возможность установить назначение права присутствует не только при наличии обязанности действовать в интересах другого лица, и это подтверждается отечественной судебной практикой [375; 380]. На особую значимость использования категории «назначение» при толковании обращается внимание в ряде зарубежных государств. При этом в некоторых из них наблюдается тенденция придания большей роли целевому толкованию: следует уделять внимание не только буквальному значению слов и выражений, но и целям, преследуемым законодателем при установлении конкретного правила [310]. Вместе с тем критерий назначения гражданского права может использоваться лишь в совокупности с иными критериями, и его одного недостаточно для вывода о противоправности поведения (этот вывод мы обоснуем при рассмотрении следующей позиции).

В соответствии с шестым подходом противоправность злоупотреблению гражданским правом придаёт осуществление права в противоречии с назначением императивной нормы права (обход закона) [27, с. 110; 74, с. 80; 163, с. 169; 232; 493, с. 159; 591, ст. 6]. Относительно этого подхода отметим следующее.

Признание обхода закона противоправным осуществлением права показывает, что действию, совершаемому в обход закона, придаётся противоправность за счёт расширительного толкования определённой нормы права и правоприменителю нет необходимости оценивать причинение вреда правам и законным интересам другого лица. При этом запрет на обход закона в большей степени тяготеет к защите именно общественного (государственного) интереса. Отмеченное подтверждается судебной практикой, имевшей место в БССР, а также в Российской империи [469, с. 212]. Это наряду с установленными признаками злоупотребления гражданским правом свидетельствует о возможности при запрете на обход закона защищать интересы, защита которых запретом злоупотребления гражданским правом не предполагается. Более того, во французской судебной практике ст. 1382 ФГК, рассматриваемая в качестве нормы, проводящей идею о недопустимости злоупотребления правом, в некоторых случаях воспринимается как норма, позволяющая не учитывать императивные предписания, ограничивающие гражданские права [282, с. 545; 521, с. 103−104].

Помимо этого запрет на обход закона без уточнения его признаков может негативно отразиться на защите прав и законных интересов участников гражданских отношений.

Продемонстрируем это на конкретных примерах. Физическое лицо может принадлежащее ему имущество как подарить (ч. 1 п. 1 ст. 543 ГК), так и завещать (п. 1 ст. 1040 ГК). При этом свобода завещания ограничена правом ряда лиц на обязательную долю в наследстве (ст. 1064 ГК). Допустим, человек, чтобы обойти правила, предусмотренные ст. 1064 ГК, дарит принадлежащее ему имущество. Соответственно, при восприятии обхода закона как признака, характеризующего противоправность злоупотребления правом, следует признать, что соответствующее дарение является злоупотреблением гражданским правом. Если на такой основе оценивать действия участников гражданских правоотношений, то дозволенного в гражданском праве практически не останется, а это, очевидно, не согласуется с методами гражданско-правового регулирования.

Введение наряду с обходом закона дополнительного признака («противоправная цель») [103, ст. 10], хотя и исключает отнесение к злоупотреблению правом действий, прямо дозволенных законом (в частности, распоряжение имуществом соответствующим образом при жизни), также не позволяет исключить возможность ограничений гражданских прав, не соответствующих специфике гражданско-правового регулирования. Подтвердим свою мысль следующим примером из собственной консультационной практики.

Существует У П «А», которое на основании договора аренды временно владеет и пользуется определённым нежилым помещением, находящимся в государственной собственности. ООО «Б» для развития хозяйственной деятельности желает в кратчайшие сроки каким-либо образом получить право на временное владение и пользование этим нежилым помещением. УП «А» не возражает каким-либо легальным путём передать соответствующее помещение ООО «Б». Применительно к конкретной ситуации добиться желаемого результата в кратчайшие сроки представляется возможным двумя способами.

В соответствии с первым способом УП должно зарегистрировать предприятие как имущественный комплекс, в состав которого на основании Положения о порядке совершения регистрационных действий в отношении предприятия как имущественного комплекса, утверждённого постановлением Совета Министров Республики Беларусь от 1 июня 2004 г. № 650 [307], будет включено, в том числе, право аренды. Затем между УП «А» и ООО «Б» может быть совершён договор купли-продажи предприятия как имущественного комплекса, после чего ООО «Б» приобретёт право аренды на соответствующее нежилое помещение.

Однако есть и второй способ. УП «А» производит реорганизацию УП в ООО, а после этого ООО «А» всю долю в уставном фонде продаёт ООО «Б». При этом можно усложнить совершение второго способа, представив, что описываемая ситуация имела место тогда, когда в хозяйственном обществе должно было быть, как минимум, два участника (т. е. до 26 января 2016 г. — до вступления в силу Закона Республики Беларусь от 15 июля 2015 г. № 308-З «О внесении изменений и дополнений в некоторые законы Республики Беларусь по вопросам хозяйственных обществ» [300]). Если исходить из имевшегося ранее правового регулирования, путь был бы следующий: УП «А» должно быть реорганизовано в форме преобразования в ООО «А», одним из участников которого становится ООО «Б», затем ООО «Б» — в УП «Б», собственником имущества которого становится ООО «Б».

Применительно к этой ситуации возникает вопрос, можно ли при избрании второго способа усмотреть обход правил, касающихся регистрации предприятия в качестве имущественного комплекса [307], а также обход императивных норм Положения о порядке сдачи в аренду капитальных строений (зданий, сооружений), изолированных помещений, машино-мест, их частей, находящихся в республиканской собственности, утверждённого Указом Президента Республики Беларусь от 29 марта 2012 г. № 150 [306], касающихся случаев обязательного проведения аукциона.

С одной стороны, в выборе пути, не связанного с преодолением каких-то препятствий, наблюдается обход закона (императивных норм), которыми необходимо было бы руководствоваться при выборе другого пути. Более того, применительно к усложнённой ситуации можно усмотреть осуществление права в противоречии с его назначением, поскольку реорганизация — не конечная, а промежуточная цель. Однако, с другой стороны, этот путь является дозволенным, ведёт к правомерному результату и не причиняет вреда правам или законным интересам другого лица. В силу этого соответствующее поведение, по нашему мнению, не может быть признано противоправным.

Иным было бы решение в том случае, если бы на законодательном уровне присутствовал запрет на включение права аренды в имущественный комплекс. Такой запрет наряду с другими нормами позволял бы вести речь о цели законодателя и мог бы являться основой для выведения запрета из телеологического толкования нормы права. Примеры, когда осуществление права признавалось злоупотреблением, в силу того, что нарушает запрет, выводимый посредством такого толкования, обнаруживаются в отечественной судебной практике [336].

В целом же следует отметить, что достаточно часто для достижения одного и того же результата можно пойти несколькими легальными путями, и при этом один из них будет сопряжён с большим количеством препятствий, чем другой. Соответствующие препятствия могут быть связаны, в частности, с необходимостью нести дополнительные расходы, согласовывать возможность совершения тех или иных действий с государственными органами. При выборе более лёгкого (выгодного) для участника гражданских правоотношений пути теоретически возможно усмотреть в поведении лица нарушение общественного или государственного интереса и поставить вопрос об обходе им закона с противоправной целью.

Изложенное, по нашему мнению, позволяет сделать следующие выводы: недопустимо признание самодовлеющего значения за нормативным материалом при решении вопроса о злоупотреблении гражданским правом; недопустимо три основных принципа толкования, подлежащих учёту в совокупности (наиболее полное и правильное отражение принципов права; наибольшее соответствие требованию охраны прав и законных интересов граждан; полное и всестороннее отражение цели принятия толкуемого акта) [321, с. 288], заменять одним; восприятие обхода закона или обхода закона с противоправной целью в качестве формы злоупотребления гражданским правом может негативного отразиться на правоприменительной практике, частной инициативе и защите прав и законных интересов субъектов гражданского права.

В соответствии с седьмым подходом специфика противоправности злоупотребления гражданским правом заключается в аморальности (безнравственности, противоречии нормам этики, в частности, деловой этики) соответствующего поведения [57, с. 154; 75, с. 17; 109, с. 54; 326, с. 169; 427, с. 290; 523, с. 78; 564, с. 184; 589, с. 113; 590, с. 1037; 597, с. 20]. Его восприятие наблюдается в судебной практике некоторых государств, в частности, Японии [590, с. 1037]. Анализ этого подхода показывает, что в его рамках существуют два направления. Согласно одному из них юридическим значением может обладать любая нравственная ценность общества, согласно другому — лишь ценность, относящаяся к нравственным основам общества. Полагаем, что как одна, так и другая позиция обладают недостатками: не каждой нравственной ценности следует придавать юридическое значение (обоснование этому приведено в разделе 1.2 главы 1 настоящего исследования). При этом отнесение ценности к нравственным основам общества не свидетельствует о том, что ей должно быть придано юридическое значение. Лишь нравственные ценности, которые трансформировались в правовую материю и стали ценностями правовыми, могут иметь значение при квалификации злоупотребления гражданским правом.

Подходам (восьмому, девятому, десятому) о том, что противоправность осуществления права при злоупотреблении правом может определяться его несправедливостью [125, c. 22; 173, с. 136; 592, с. 71], неразумностью [366, с. 9; 514, с. 104; 588] или недобросовестностью [21, с. 14; 45, с. 153; 82, с. 60; 113, с. 456; 136, с. 112; 347, с. 12; 366, с. 9; 595], оценка дана выше. Однако здесь необходимо обратить внимание на подход, согласно которому условием противоправности является недобросовестность с определённой характеристикой [82, с. 60]: очевидно недобросовестное поведение субъекта [232], заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав [232; 298], недобросовестная конкуренция [224, с. 114; 355; 366, с. 149; 567, с. 120].

Необоснованность использования признака «очевидность», по нашему мнению, вытекает из эмоциональной насыщенности характеристики (одна и та же ситуация у одного правоприменителя может вызвать «правовое возмущение», а у другого — нет), а также из несвойственности такой характеристики отрасли гражданского права. Из отмеченного ранее следует, что более корректным является понятие «существенная недобросовестность».

На признак «заведомость» мы обратим внимание в последующем, при анализе субъективных признаков злоупотребления гражданским правом.

Что касается недобросовестной конкуренции, то если не обращать внимание на существующее правовое регулирование в сфере пресечения недобросовестной конкуренции, следует признать, что в сфере конкуренции недобросовестные действия, сопряжённые с осуществлением права, при определённых условиях могут быть признаны злоупотреблением гражданским правом. Вместе с тем существование специального законодательства по этому вопросу и имеющееся правовое регулирование [309] предполагает, что при пресечении недобросовестной конкуренции, как правило, нет необходимости обращаться к резервной норме, запрещающей злоупотребление гражданским правом. Вместе с тем тогда, когда специального законодательства недостаточно для пресечения соответствующих проявлений в сфере конкуренции, может иметь место и обращение к запрету злоупотребления гражданским правом. Однако сфера, в которой имеет место злоупотребление, непосредственно не свидетельствует о признаках, привносящих противоправность.

Согласно одиннадцатому подходу злоупотребление гражданским правом представляет собой злоупотребление доминирующим положением на рынке, т. е. создание монополистами благоприятных для себя условий в ущерб своим контрагентам или потребителям [57, с. 155; 224, с. 114; 355]. Такого рода позиция находит восприятие в российской судебной практике [391; 410; 416].

Однако формулировка «злоупотребление доминирующим положением на рынке» не отражает условий возникновения и существования противоправности, и в силу этого формой злоупотребления гражданским правом признана быть не может. Вместе с тем доминирующее положение субъекта на рынке предполагает наличие у него возможности злоупотреблять соответствующим положением. При этом в ряде случаев в основе такого злоупотребления находится осуществление гражданского права в условиях экономического диктата [467, с. 132]. Это свидетельствует о необходимости с целью развития конкуренции и защиты интересов потребителей, хозяйствующих субъектов установить для лиц, занимающих доминирующее положение на рынке, специальные ограничения при осуществлении гражданских прав, что мы обнаруживаем в законодательстве Беларуси и большинства западноевропейских стран [467, с. 132; 309]. Существование запрета на «действия (бездействие) хозяйствующего субъекта, занимающего доминирующее положение, результатом которых являются или могут явиться недопущение, ограничение, устранение конкуренции и (или) ущемление интересов других хозяйствующих субъектов» [309, ст. 12] предполагает, что общий запрет злоупотребления гражданским правом, как правило, не нужен для пресечения (недопущения) злоупотреблений гражданскими правами субъектом, занимающим доминирующее положение на рынке.

Согласно двенадцатому подходу противоправность в осуществление права привносит его несоответствие предшествующему поведению, на которое ориентировалась другая сторона [27, с. 113; 95, ст. 560; 570, с. 648; 571, с. 75]. Учитывается предшествующее поведение как гарантия неосуществления права при квалификации злоупотребления правом в судебной практике Беларуси [41; 376; 443; 446; 523, с. 79−80], а также некоторых зарубежных государств, к примеру, Германии [27, с. 113; 58, с. 84], РФ [384]. При этом в Германии и РФ имеет место практика, когда требование признаётся утратившим силу за давностью, несмотря на то, что срок исковой давности не истёк, если управомоченный в течение длительного времени оставлял впечатление, что он и не собирается предъявлять требования [58, с. 84; 417].

Относительно этого подхода отметим следующее. Противоречивое поведение может, действительно, свидетельствовать о недобросовестности. Вместе с тем для того, чтобы такое поведение имело значение при квалификации злоупотребления гражданским правом, необходимо определить, когда можно вести речь о существенной недобросовестности, и когда ограничение гражданского права при соответствующем поведении не будет излишним.

По нашему мнению, правильно задаётся ориентир азербайджанским законодателем, указывающим на то, что юридическое значение в соответствующих случаях имеет прежнее обращение, на которое другая сторона полагалась и полагается [95, ст. 560]. Нам представляется такой подход верным, однако, требующим уточнения.

Во-первых, должны иметь место какие-то обстоятельства, которые подтверждали бы правильность вывода другой стороны, что право определённым образом осуществляться не будет. Вывод о злоупотреблении правом, основанный лишь на том, что субъективное право не реализовано в прошлом, по нашему мнению, ошибочен и не соответствует назначению запрета злоупотребления гражданским правом. К примеру, даже существование сроков исковой давности основано на необходимости придать стабильность гражданскому обороту, а не на том, что участника гражданских правоотношений можно упрекнуть в чём-либо. Иными словами, лишь факт неосуществления права в течение какого-то срока недостаточен для признания поведения противоправным. Поэтому необходимо ввести дополнительные признаки, придающие большую однозначность оценке предшествующего поведения. На наш взгляд, эта задача будет достигнута, если установить, что, по крайней мере, одно из доказательств определённого предшествующего поведения должно быть письменным.

Во-вторых, понятие «обращение» более характерно для административно-правового регулирования; его эквивалентом в гражданском праве может стать понятие «заявление».

В-третьих, согласно п. 2 ст. 8 ГК «отказ граждан и юридических лиц от осуществления принадлежащих им прав не влечет прекращения этих прав, за исключением случаев, предусмотренных законодательными актами» [99]. Сам по себе отказ от права (например, от взыскания неустойки, от предъявления иска) в письменном виде или создание впечатления, что имеет место такой отказ, не является основанием для признания осуществления соответствующего права недопустимым. Соответственно, предшествующее поведение может иметь значение тогда, когда на него можно было обоснованно полагаться или, как отмечается в немецкой судебной практике, из этого поведения следовало разумное предположение [571, с. 75].

Исходя из изложенного, полагаем возможным утверждать, что противоправность одной из форм злоупотребления гражданским правом определяется тем, что осуществление гражданского права противоречит предшествующему поведению, а также прежнему письменному заявлению, на которое другая сторона могла обоснованно полагаться, а также причиняет вред правам или законным интересам другого лица.

Согласно тринадцатому подходу противоправность в осуществление права привносит нарушение (грубое нарушение) управомоченным лицом своей обязанности [27, с. 112; 95, ст. 560]. Использование этого признака в соответствующих случаях имеет место в судебной практике некоторых зарубежных государств [27, с. 112; 404; 414; 449; 450]. Например, злоупотреблением правом признан отказ в допуске представителя доверительного управляющего акциями умершего акционера на общее собрание акционеров, поскольку отсутствие сведений о доверительном управляющем в реестре акционеров общества является следствием бездействия самого общества [414].

Оценка этого подхода показывает следующее. Нарушение обязанности, являясь недобросовестным поведением, может быть условием признания поведения противоправным. Однако на основании лишь одного этого признака утверждать, что любое осуществление гражданского права может быть противоправным, невозможно: такой подход привёл бы к чрезмерным и не всегда заслуженным ограничениям гражданских прав, а также позволил бы злоупотреблять нормой, запрещающей злоупотребление правом. С тем, чтобы нарушение обязанности имело в соответствующих случаях юридическое значение, ему должна быть придана какая-то характеристика. Исходя из выводов, сделанных нами ранее, можно предположить, что такой характеристикой может быть существенное нарушение обязанности. Однако использование белорусским законодателем для ограничения некоторых гражданских прав признака «грубое нарушение обязанности» [99, ст. 69, 324; 317, ст. 103], а также возможность в соответствующей ситуации поставить слова «существенное» и «грубое» в один синонимичный ряд, показывает, что правильным будет использование последнего из названных признаков. Признак «грубое нарушение обязанности» может выступать в качестве меры недолжного, свидетельствующей о существенной недобросовестности лица, в пределах которой будет накапливаться соответствующая судебная практика.

Однако постоянно присутствующий в рамках исследуемой темы вопрос о возможности сделать более определённым вывод о ненадлежащем осуществлении права требует попытки уточнить признак грубости. Д. Н. Северин по результатам анализа отечественного законодательства и судебной практики приходит к выводу, что при определении, является ли нарушение обязанности грубым, необходимо учитывать характер не только действий (бездействия), но и соответствующих последствий, в том числе их неустранимость [470, с. 71]. Проведённый нами анализ позволяет поддержать этот вывод и утверждать, что тяжесть негативных последствий для другого лица (их неустранимость), действительно, может свидетельствовать о грубости соответствующего нарушения.

Помимо этого о существенной недобросовестности в соответствующих случаях, по нашему мнению, можно вести речь тогда, когда право возникает благодаря предшествующей недобросовестности управомоченного.

Можно смоделировать различные примеры подобных ситуаций. Например, о возникновении у застройщика права на расторжение договора создания объекта долевого строительства в силу нарушения самим застройщиком обязанности можно вести речь при следующих обстоятельствах: платежи на строительство соответствующего объекта вносятся дольщиком поэтапно в соответствии с определённым договором графиком платежей; застройщик имеет право расторгнуть договор в случае невнесения дольщиком в полном объёме платежей в течение двух периодов подряд согласно названному графику; дольщик оплачивает строительство посредством привлечения льготного кредита, и финансирование строительства осуществляется посредством авансов, перечисляемых банком на расчётный счёт застройщика; следующий аванс перечисляется только после того, как строительная готовность дома составит определённый процент; договором определены этапы строительства: по завершению соответствующего этапа строительная готовность дома должна составлять определённый процент; в результате того, что застройщик допускает нарушение сроков строительства дома, банк приостанавливает финансирование, и, соответственно, дольщик допускает нарушение графика платежей; как результат, у застройщика возникает право на расторжение договора [202, с. 102−103]. В этой ситуации, поскольку лишь недобросовестное поведение приводит к возникновению права на расторжение договора, то осуществление такого права можно рассматривать как противоправное поведение.

Помимо этого иногда возможность осуществить право возникает в силу промедления в исполнении обязанности. Так, в немецкой судебной практике противоправным признаётся осуществление права на удержание, когда возможность удержать вещь возникла в силу ненадлежащего (несвоевременного) исполнения обязательства по передаче вещи [27, с. 112]. Соответственно, о грубом нарушении обязанности можно вести речь, в частности, тогда, когда право возникает вследствие нарушения самим управомоченным взятой на себя обязанности [200, с. 102].

Таким образом, противоправность одной из форм злоупотребления гражданским правом определяется тем, что осуществление гражданского права имеет место, несмотря на грубое нарушение обязанностей, и причиняет вред правам или законным интересам другого лица. При этом нарушение обязанности может предшествовать осуществлению права, причиняющему вред правам (законным интересам) другого лица, а может быть сопряжено с ним. В первом случае о грубом нарушении свидетельствует тот факт, что само нарушение привело к возникновению соответствующего права; а во втором — тот факт, что осуществление права приводит к причинению неустранимого вреда.

В соответствии с четырнадцатым подходом осуществление права как элемент, входящий в состав злоупотребления гражданским правом, может быть охарактеризовано как чрезмерное (неумеренное), ненормальное развитие своей деятельности, свободы или собственности, препятствующее нормальному развитию свободы или собственности другого [160, с. 109; 572, с. 394]. Такая формула находит своё отражение и во французской судебной практике [160, с. 109; 567, с. 30].

Оценка этого подхода, очевидно, предполагает разрешение вопроса о том, что следует понимать под нормальным. Одним из тех, с чьим именем связывается идея о возможности отличать нормальное от ненормального, является Э. Дюркгейм. Французский социолог утверждает следующее: факт является нормальным, если он является полезным или необходимым по отношению к нормальному типу [162, c. 460−461]; нормальный тип совпадает с типом средним — абстрактным существом, «которое мы получим, соединив в одно целое, в нечто вроде абстрактной индивидуальности, свойства, чаще всего в пределах вида и взятые в их наиболее распространённых формах» [162, с. 455]. Если мы обратимся к цивилистической доктрине, то обнаружим, что тот или иной запрет иногда обосновывается с позиции ненормальности поведения, подпадающего под него [49, с. 364]. Как видим, понятие ненормальности аналогично понятию неразумности в правовой сфере.
Такая характеристика поведения, как чрезмерность, свидетельствует не только об отклонении от нормы, но и о том, что имеют место активные действия. Анализ отечественного законодательства показывает, что подобная характеристика, действительно, иногда свидетельствует о противоправности поведения, однако при этом имеет место детализация признаков чрезмерности (например, в ч. 2 ст. 13 ГК).

Таким образом, относительно ненормальности мы можем утверждать то же самое, что и относительно неразумности: она наряду с другими условиями может привносить противоправность в осуществление права, однако сама по себе недостаточна для вывода о противоправности поведения.

В соответствии с пятнадцатым подходом противоправность в злоупотребление гражданским правом привносит наряду с причинением вреда правам или законным интересам другого лица уклонение без разумных причин от совершения определённого действия [202, с. 99].

Оценивая этот подход, отметим следующее.

На практике в ряде случаев (в частности, в корпоративных правоотношениях) имеет место форма оппортунистического поведения, условно именуемая «проблема уклонения», проявляющая себя в ситуациях, когда для продвижения совместного проекта необходимо всеобщее согласие, и причиной его недостижения является «монополистическая власть», предопределяющая наличие у лица права вето [586]. Однако применительно к поведению-уклонению следует иметь в виду, что несовпадение мнений лиц, участвующих в совместном проекте (например, участников общества), по каким-либо вопросам и уклонение одного из них от принятия решения, на котором настаивает (настаивают) другой (другие) само по себе не свидетельствует о злоупотреблении правом [432]. При этом признаком, позволяющим распознать наличие «проблемы уклонения», является отсутствие разумной причины (разумного основания) для такого поведения.

В белорусской и зарубежной судебной практике встречаются дела, в которых признаки, характерные для этой формы поведения, признаются квалифицирующими признаками злоупотребления гражданским правом. В корпоративном праве злоупотреблением правом признаётся систематическое уклонение участника хозяйственного общества от принятия решения по вопросам, требующим единогласного решения, в результате которых общество не может привести учредительные документы в соответствие с действующим законодательством [402]. Такое поведение может выражаться как в бездействии, а именно в неявке лица на собрания участников общества, так и в действии — голосовании на соответствующих собраниях «против» [329; 397; 411]. Помимо этого уклонение без разумных причин от совершения определённого действия, результатом чего становится причинение вреда правам или законным интересам другого лица, признаётся противоправным также в вещном и обязательственном праве [390; 392; 429].

Анализ соответствующих решений судебных органов и моделирование различных ситуаций показывает следующее: чтобы не допускать чрезмерных ограничений гражданских прав, необходимо уточнить, что соответствующее уклонение должно приводить к ситуации, когда другое лицо не может реализовать своё субъективное право (свой законный интерес) или нарушает требования законодательства. Такое указание одновременно свидетельствует и о существенной неразумности, и о причинении вреда правам или законным интересам другого лица.

Изложенное свидетельствует, что соответствующий подход является правильным, однако требует уточнения. Противоправность одной из форм злоупотребления гражданским правом определяется уклонением без разумных причин от совершения определённого действия, приводящим к тому, что другое лицо не может реализовать своё субъективное право (свой законный интерес) или нарушает требования законодательства.

В соответствии с шестнадцатым подходом противоправность в поведение, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, привносит причинение вреда другим лицам, их интересам [30, с. 33; 34, с. 442; 145, с. 167; 220, с. 11; 353].

Как показал анализ эволюции представлений о злоупотреблении гражданским правом, во Франции именно ст. 1382 ФГК [106] стала источником развития судебной практики по противодействию злоупотреблениям гражданскими правами. Однако подход, в соответствии с которым действие является противоправным тогда, когда оно причиняет вред каким-либо интересам, требует уточнения, поскольку результатом многих правомерных действий может стать вред интересам другого лица, общества и государства. Более того, осуществление некоторых прав (права на конкуренцию, на самооборону, на удержание вещи, некоторые оперативные меры реагирования) предполагает нанесение вреда другим лицам [73, с. 227−228; 113, с. 462; 557, с. 437]. Очевидно, что резервная норма, позволяющая ограничивать гражданское право, необходима для защиты определённых интересов, когда такая защита не была обеспечена должным образом. Вместе с тем лишь вред каким-либо интересам (как результат правомерного поведения) не позволяет вести речь о противоправности соответствующего действия.

Аналогичная критика, по нашему мнению, применима и к возможности восприятия применительно к гражданским правоотношениям подходов к определению злоупотребления правом, отражённых в ст. 30 Всеобщей декларации прав человека 1948 г. [78], ст. 5 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 г. [275], ст. 5 Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах 1966 г. [276], ст. 17 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. [228]. Основываясь на указанных международных документах, к условиям противоправности осуществления права следует отнести: действия (деятельность), направленные (направленную) на упразднение прав и свобод, признанных соответствующим документом, или на их ограничение в большей мере, чем это предусмотрено в соответствующем документе [78, ст. 30; 228, ст. 17; 275, ст. 5; 276, ст. 5].

Нами установлено, что признаком злоупотребления гражданским правом является нарушение прав или законных интересов участника гражданских правоотношений, и суд, признавая поведение одного участника правоотношений злоупотреблением гражданским правом, подтверждает наличие права у другого участника правоотношений, а также тот факт, что имело место неправомерное ограничение (лишение) такого права. Иными словами, соответствующий подход правильный, однако, нуждается в конкретизации.
В соответствии с семнадцатым подходом противоправность в злоупотребление гражданским правом привносит посягательство на добрые нравы. Добрые нравы как общий критерий, на основании которого можно ограничивать гражданские права, введён в законодательство различных государств и активно используется при правоприменении. В своё время Имперский Суд Германии указывал на то, что противными добрым нравам следует считать «действия, осуждаемые господствующим сознанием народа и оскорбляющие чувство приличия всех справедливо мыслящих людей» [481, с. 377−378]. Аналогичный подход к пониманию добрых нравов наличествует в современной судебной практике Германии [3, с. 71; 545, с. 282] и в юридической литературе [293, с. 68], что позволяет его оценивать таким же образом, как и подход о придании юридического значения нравственным ценностям общества. Сделанный вывод о том, что не каждой нравственной ценности может быть придано юридическое значение, предопределяет, что и посягательство не на всякие добрые нравы может иметь юридическое значение. Соответственно, категория «добрые нравы», правильно задавая курс правоприменения, не всегда может быть использована при ограничении гражданских прав.

Согласно восемнадцатому подходу противоправность поведения при злоупотреблении гражданским правом определяет отсутствие пользы (эффекта, результата), отсутствие интереса в осуществлении этого права [84, с. 65; 358, с. 96, 191; 478; 552, с. 122; 516]. Воспринимается этот подход и законодателем Йемена [579, ст. 17], а также в некоторых случаях в судебной практике РФ [332; 417; 509, с. 20]. Кроме того, азербайджанский законодатель признал квалифицирующим признаком одной из форм злоупотребления гражданским правом отсутствие не интереса как такового, а интереса, находящегося в основе осуществляемого права [95, ст. 560].

Для правильной оценки этого подхода отметим следующее. Утверждение о том, что «нет поступка без гедонистических или утилитарных мотивов», как правильно отмечает Л. И. Петражицкий, представляет собой «несомненное и весьма существенное заблуждение» [351, с. 7]. В силу этого вывод о том, что у субъекта в конкретной ситуации отсутствует интерес, будет условным. С тем, чтобы устранить эту условность, необходимо каким-либо образом характеризовать соответствующий интерес.

Традиционным исключением из правила об отсутствии необходимости доказывать «конкретный интерес в отправлении права при каждом обращении к его защите» [83, с. 346] являются отношения, связанные с установлением фактов, имеющих юридическое значение: в соответствующих случаях требуется наличие утилитарного интереса в получении неких благ, для чего необходимо установить конкретный факт [83, с. 346; 108, ст. 366]. Такое правовое регулирование оправдывается тем, что по результатам рассмотрения дела происходит не защита конкретного субъективного права от посягательства, а подтверждается наличие юридических фактов, состояний, которые могут вне процесса привести к признанию за лицом субъективного материального права (например, на наследство, на получение пенсии по случаю потери кормильца). Распространение такого подхода на иные отношения представляется необоснованным: в противном случае может быть нивелирована ценность субъективного права. В силу этого указание на то, что защите подлежит лишь интерес, находящийся в основе осуществляемого права, неправильно задаёт ориентир на отыскание в основе каждого субъективного права некоего интереса, лишь при наличии которого право подлежит защите.

Хотя, по общему правилу, недопустимо увязывать возможность осуществления субъективного права с реализацией конкретного интереса, телеологическое толкование отдельных институтов и гражданско-правовых норм позволяет в некоторых случаях предполагать, что в основе конкретного права находится определённый интерес, а также констатировать наличие у некоторых субъектов заранее заданных интересов и целей.

Например, природа коммерческих организаций позволяет предполагать, что интересы и цели коммерческой организации предопределены необходимостью извлекать прибыль. Как показывает анализ юридической литературы, среди причин существования запрета на дарение в отношениях между коммерческими организациями называют, в том числе, то, что целенаправленное уменьшение своего имущества не согласуется с целью коммерческой организации. Такое правовое регулирование корреспондирует с взглядами на деятельность субъекта хозяйствования, сложившимися в экономике: деятельность предполагает наличие соответствующего интереса, а осуществление права без интереса воспринимается как неразумное (ненормальное) поведение [459, с. 17].

Вместе с тем даже тогда, когда природа участника гражданского оборота позволяет вести речь о юридическом значении интереса, само по себе совершение соответствующего действия без интереса (или без разумного интереса) не свидетельствует о противоправности поведения. При отсутствии запрета на то или иное действие рассуждения о противоправности могут иметь место тогда, когда соответствующее действие, совершённое без интереса, причиняет вред интересам другого лица. Если предположить, что в гражданском законодательстве отсутствует запрет на дарение в отношениях между коммерческими организациями, то вопрос о противоправности дарения может возникнуть лишь тогда, когда соответствующая сделка причиняет вред интересам других лиц (например, кредиторам дарителя).

Однако представляется возможным конкретизировать ситуации, в которых интерес, находящийся в основе осуществляемого права, может иметь соответствующее значение. В некоторых случаях при осуществлении гражданского права путём использования способов защиты нарушенных прав можно утверждать, что права и законные интересы управомоченного лица находятся в ненарушенном состоянии и, соответственно, удовлетворение его требования не приведёт к восстановлению ненарушенных прав, а лишь причинит вред правам или законным интересам другого лица. Такая ситуация, например, имеет место тогда, когда хозяйственное общество не исполнило сделку, а затем подало иск о признании сделки недействительной не для того, чтобы восстановить нарушенное право, а «для того, чтобы предотвратить неблагоприятные имущественные последствия для данного общества, вызванные неисполнением или ненадлежащим исполнением хозяйственным обществом взятых на себя обязательств» [524]. Кроме того, отечественные суды факт того, что удовлетворение иска не может защитить, восстановить законные права и интересы истца, признают одним из фактов, свидетельствующих о злоупотреблении правом, и при рассмотрении других дел [376; 446]. Аналогичный подход имеет место в российской судебной практике [150; 394].

Применительно к этим ситуациям представляется возможным вести речь о существенной неразумности.

Таким образом, противоправность осуществления гражданского права путём использования способов защиты нарушенных прав может определяться невозможностью при таком осуществлении права защитить права или законные интересы управомоченного и причинением вреда правам или законным интересам другого лица.

Согласно девятнадцатому подходу о злоупотреблении правом свидетельствует незаконный интерес [516; 565, с. 116]. Эта позиция воспринимается Верховным Судом штата Луизианы [572, с. 394] и находит своё отражение в законодательстве Египта [576, ст. 5], Йемена [579, ст. 17].

Относительно данного подхода отметим следующее. Рассмотрение интереса с точки зрения его законности предопределяет, что без связи с законодательными предписаниями, в том числе принципами гражданского права, определение законности интереса невозможно [281, с. 59]. Законные интересы — это не противоречащие действующему законодательству и не опосредованные субъективным правом устремления граждан к пользованию конкретным социальным благом, подразумевающие определённое отношение к ним (интересам) со стороны государства и претендующие на соответствующие меры защиты [185, с. 68; 492, с. 26]. «В структуре законного интереса „осевым“ является такой элемент, как необходимость субъекта удовлетворить свою потребность в определённом социальном благе всеми имеющимися у него в распоряжении законными способами» [492, с. 12−13]. Посредством категории «законный интерес» происходит расширение и уточнение субъективных прав [40, с. 279].

Если деятельность является незаконной, то можно анализировать определённые интересы и цели на предмет их законности. На этапе до признания деятельности незаконной о незаконности интереса или цели можно вести речь в тех случаях, когда законодатель придаёт им квалифицирующее значение или когда посредством этой категории происходит признание доминирующим естественного права над позитивным правом. В силу этого использование в соответствующих случаях категории «незаконный интерес» без какой-либо конкретизации представляется либо ошибочным (возможное следствие подменяется причиной) либо недостаточно определённым. Как правильно отмечает А. В. Волков, злоупотребление правом как незаконное средство аннулирует законный интерес и, следовательно, злоупотребление правом есть действие без законного интереса [73, с. 15]. П. А. Избрехт достаточно чётко поясняет этот вывод на конкретных примерах [185, с. 68−69].

Изложенное свидетельствует, что законный интерес — это объективно существующая правовая категория. При этом действие, входящее в состав злоупотребления правом, может нарушать и законный интерес другого лица, не опосредованный субъективным правом. Вместе с тем это не позволяет лишь посредством категории «незаконный интерес» определять противоправность какой-либо формы злоупотребления гражданским правом.

В соответствии с двадцатым подходом значение имеет интерес управомоченного лица тогда, когда он является слишком незначительным по сравнению с интересом другого лица, которому причиняется вред [109, с. 53; 294, с. 90; 504, с. 10; 516; 553, с. 82; 565, с. 111−112]. Такая позиция поддерживается не только многими цивилистами, но и воспринимается законодателями Йемена [579, ст. 17], Египта [576, ст. 5], Нидерландов [577, ст. 13], Азербайджана [95, ст. 152], Грузии [575, ст. 170], Туркменистана [104, ст. 191], а также находит отражение в практике Верховного Суда Японии [572, с. 393] и Верховного Суда штата Луизианы (Соединённые Штаты Америки) [572, с. 394]. Кроме того, в немецкой судебной практике злоупотреблением правом признаются следующие формы поведения: осуществление права без стабильного интереса (требование того, что придётся вернуть) [27, с. 109]; осуществление права, когда оно является чрезвычайно несправедливым по отношению к правомерным интересам другой стороны [27, с. 113]. Примеры, когда этот признак используется при диагностике случаев злоупотребления правом, обнаруживаются в российской судебной практике [408; 409]. В белорусской судебной практике несоразмерность интересов сторон иногда воспринимается в качестве одного из признаков злоупотребления гражданским правом [373; 439].

В связи с рассматриваемым подходом и имеющимися точками зрения отметим следующее.

Во-первых, несоразмерность интересов, несоразмерность (диспропорция) между результатом и вредом, малозначительность результата по сравнению с вредом, чрезвычайная несправедливость по отношению к правомерным интересам другой стороны — это критерии, находящиеся в одном синонимичном ряду, наличие которых может свидетельствовать и о вреде интересам участника гражданских правоотношений, и о существенном нарушении одного из нравственно-правовых принципов гражданского права. Как показывает анализ примеров, относящихся к рассматриваемой форме поведения, хотя наиболее часто происходит посягательство на разумность, другие нравственные ценности также могут в соответствующих случаях являться объектами посягательств (в примере, приводимом Н. Г. Юркевичем [109, с. 53], речь можно вести о существенном посягательстве на гуманизм). При этом несоразмерность интересов может иметь место не только тогда, когда, с одной стороны, имеется личный, а, с другой, имущественный интерес, но и тогда, когда с обеих сторон наличествуют лишь имущественные интересы.

Во-вторых, белорусский законодатель в ряде случаев придаёт юридическое значение критерию «явной несоразмерности» (ст. ст. 314, 366 ГК). С тем, чтобы придать бо́льшую определённость судебной практике при разрешении вопроса о признании неустойки явно несоразмерной, Президиум Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь в постановлении от 8 августа 2002 г. № 24 сформулировал определённые рекомендации [303]. Однако критерии несоразмерности, не зависящие от конкретной ситуации и от того, какое именно осуществляется право, до настоящего времени не выработаны.

Изложенное свидетельствует, что явная несоразмерность между результатом осуществления права и вредом от осуществления права, действительно, может привносить противоправность в поведение. Вместе с тем использование критерия несоразмерности в качестве общего критерия ограничения гражданских прав, без уточнения его признаков или введения дополнительных критериев, может привести к необоснованным ограничениям гражданских прав.

Суды при квалификации злоупотребления гражданским правом, прежде чем сделать вывод о несоразмерности интересов на основании телеологического толкования нормы, института, определяют интерес, который подлежит защите при осуществлении права. Так, например, в белорусской судебной практике определённый период времени злоупотреблением правом признавалось требование о взыскании процентов за пользование чужими денежными средствами по ставке, значительно превышающей действующую ставку рефинансирования Национального банка Республики Беларусь, в частности, в 31 раз [434], в 12,5 раз [380], в 4 раза [440]. Обстоятельства, на основании которых суды делали такой вывод, были следующими: проценты за пользование чужими денежными средствами носят компенсационный характер; интерес лица, взыскивающего соответствующие проценты, связан не только с компенсацией, но и с обогащением; нарушается баланс интересов или присутствует несоразмерность между выгодой одного лица и вредом интересам другого [380; 434; 440]. Аналогичная совокупность фактов и оценок присутствует и в других делах, в которых осуществление права признаётся злоупотреблением правом при диспропорции интересов [408; 409].

Основываясь на судебной практике, можно сделать вывод, что противоправность в поведение привносит несоразмерность интересов наряду с осуществлением права в противоречии с его назначением. Осуществление права при наличии таких признаков сопровождается причинением вреда правам или законным интересам другого лица, существенным нарушением нравственно-правового принципа гражданского права (разумности, добросовестности). Моделирование различных правовых ситуаций не позволило обнаружить примеры, в которых при наличии названных признаков могло бы происходить необоснованное ограничение гражданских прав. Вместе с тем сложность соотнесения интересов, выражающих субъективное восприятие значимости того или иного поведения, свидетельствует об обоснованности использования для сравнения друг с другом понятий «результат» и «вред».

Итак, противоправность одной из форм злоупотребления гражданским правом определяется противоречием осуществления права назначению права и малозначительностью результата, получаемого управомоченным лицом, по сравнению с вредом другому лицу.

Согласно двадцать первому подходу противоправность в злоупотребление гражданским правом привносит исключительная цель (намерение) причинить вред другому лицу [83, с. 346; 365, с. 172; 557, с. 437; 567, с. 99−100]. Оценка этого подхода и дискуссируемых в его рамках вопросов нами была дана в разделе 1.2 главы 1 настоящей работы. Основываясь на изложенном, формой злоупотребления гражданским правом следует признать осуществление гражданского права, если оно не может иметь другой цели, кроме как причинение вреда другому лицу.

В соответствии с двадцать вторым подходом противоправность в злоупотребление правом привносит преследование лицом противоправной цели.

Сторонников этого подхода можно разделить на две группы в зависимости от того, признают ли они за какой-либо иной целью, помимо цели причинить вред другому лицу, возможность привносить противоправность в злоупотребление гражданским правом [73, с. 100; 185, с. 8; 365, с. 172]. А. В. Волков утверждает, что цель любого проявления злоупотребления гражданским правом является незаконной, скрытой, противоправной и противна смыслу гражданского права и, прежде всего, принципу добросовестного осуществления прав [73, с. 100]. П. А. Избрехт полагает, что о злоупотреблении правом может свидетельствовать любая общественно неприемлемая цель, однако при условии её поименованности законодателем [185, с. 8]. Поскольку согласно п. 1 ст. 10 Гражданского кодекса РФ злоупотреблением гражданским правом является обход закона с противоправной целью [103], российской законодатель, очевидно, воспринимает позицию о том, что противоправная цель может привносить противоправность в осуществление гражданского права.

Относительно этого подхода отметим следующее. Те доводы, которые нами приведены при обосновании вывода о том, что незаконный интерес не может быть условием противоправности, а цель должна быть сопряжена с соответствующими последствиями, являются, в то же время, и доводами о невозможности придавать юридическое значение противоправной цели без уточнения, какая именно цель является противоправной, или пояснений, какая логика рассуждений позволяет сделать вывод о противоправности цели. Иными словами, теоретически цель может привносить противоправность в злоупотребление гражданским правом, но указание, что противоправность привносит противоправная цель, по сути, является восприятием первого подхода, критика которого приведена выше.

В соответствии с двадцать третьим подходом противоправность в действие, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, привносит цель миноритарного участника хозяйственного общества вынудить общество и (или) других участников (акционеров) общества под угрозой невозможности нормального функционирования хозяйственного общества и осуществления хозяйственной деятельности принять экономически необоснованное решение, ущемляющее их интересы (например, приобрести принадлежащую ему долю (принадлежащие ему акций) на заведомо невыгодных для общества и (или) других участников условиях, по весьма высокой цене) [190, с. 10; 504, с. 13; 507, с. 11]. Соответствующие действия традиционно именуются как корпоративный шантаж или гринмейл [190, с. 10; 347, с. 9; 504, с. 12−13; 507, с. 11].
Относительно указанного подхода отметим следующее. Права, к которым прибегает гринмейлер для достижения поставленной им цели, известны [515, с. 97−106]. К ним, в частности, относятся право на информацию, право требовать созыва внеочередного общего собрания хозяйственного общества, проверки финансово-хозяйственной деятельности общества. Однако осуществление этих прав, по общему правилу, является правомерным, и на это справедливо обращается внимание в решениях судов [413; 448]. Вместе с тем осуществление соответствующего права, действительно, может являться злоупотреблением правом, что подтверждается и в ч. 8 п. 16 постановления Пленума Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь от 31 октября 2011 г. № 20 «О некоторых вопросах рассмотрения дел с участием коммерческих организаций и их учредителей (участников)» [304].

Анализируя вопрос о том, привносит ли наличие соответствующей цели противоправность в осуществление права, отметим следующее.

К обоснованию недопустимости таких действий можно подходить с нескольких сторон. С одной стороны, логические построения можно основывать на статусе участника хозяйственного общества, который предполагает наличие у него обязанности заботиться о благе хозяйственного общества и не совершать действий во вред ему. Так, наличие исключительно цели вынудить общество и (или) его участников совершить сделку на заведомо невыгодных для себя условиях, позволяет утверждать, что лицо осуществляет право в противоречии с его назначением, недобросовестно, неразумно и нарушает обязанность не действовать в противоречии с интересами хозяйственного общества. При этом осуществление соответствующих прав может быть таким же образом охарактеризовано и тогда, когда оно происходит с иными целями, например, «с целью „продиагностировать“ позиции менеджмента или основных акционеров предприятия», являясь «первым этапом недружественного поглощения» [515, с. 46].

С другой стороны, соответствующие логические построения могут основываться и на том, что гринмейл является одной из разновидностей такой формы оппортунистического поведения, как «интеллектуальный шантаж», для которого характерно следующее: одна сторона понуждает другую сторону или стороны предоставить ей больше, чем было оговорено ранее, или больше, приходящегося на её долю [586]. Однако, как показывает анализ законодательства и общественных отношений, и то, и другое обоснование необходимости ограничивать различные гражданские права, в том числе и права миноритарного участника хозяйственного общества, при их последовательном восприятии может привести к необоснованным ограничениям гражданских прав. В конкретных делах о том, что осуществление права происходит при нарушении соответствующей обязанности, может свидетельствовать различная совокупность фактов [398]. Однако лишь тогда, когда усматривается нарушение обязанности не действовать в интересах другого лица (т. е. имеет место форма злоупотребления правом, о которой мы уже вели речь), можно утверждать, что ограничение соответствующих прав будет обоснованным.

Согласно двадцать четвёртому подходу противоправность в злоупотребление правом привносит тот факт, что действие «направлено исключительно на наступление правовых последствий, находящихся за рамками гражданско-правового регулирования» [185, с. 50]. П. А. Избрехт обосновывает правильность этого подхода следующим: социальное назначение — это правильный ориентир для поиска признаков злоупотребления гражданским правом; с тем чтобы избежать субъективистского и произвольного толкования в соответствующих случаях, необходимо не устанавливать в законодательстве целевое назначение для определённого субъективного права в каждом конкретном случае его использования, а определить перечень тех целей, для достижения которых использование субъективных гражданских прав недопустимо; указанные цели, наряду с целью причинения вреда, являются искомыми, поскольку они отражают специфику злоупотребления правом и являются единственными критериями, которые вносят достаточную определённость в квалификацию соответствующего противоправного деяния [185, с. 43−44].

Анализ указанного подхода показывает, что при его восприятии, как правило, защищается не интерес личности, а государственный или общественный интерес. В силу этого признать его достаточным для пресечения различных злоупотреблений гражданским правом невозможно. Более того, с тем, чтобы не допустить угрозы нивелирования ценности субъективного права, для защиты общественного или государственного интереса не следует использовать запрет злоупотребления гражданским правом, а необходимо создавать иные механизмы. Вместе с тем вывод П. А. Избрехта о том, что действие, направленное «исключительно на наступление правовых последствий, находящихся за рамками гражданско-правового регулирования», может быть признано противоправным [185, с. 50], представляется обоснованным. Такой вывод может быть сделан на основании телеологического толкования нормы, предоставляющей то или иное право. При этом по выше изложенным причинам такое противоправное поведение не следует увязывать со злоупотреблением гражданским правом.

Согласно двадцать пятому подходу противоправность в злоупотребление гражданским правом привносит нарушение равенства участников правоотношений, предполагающих равенство для определённой группы лиц [202, с. 98]. В связи с этим подходом отметим следующее. Юридическое равенство, хотя и является одним из принципов гражданского права, может быть правомерно нарушено тогда, когда это предусмотрено законодательным актом [99, ст. 2, 60; 314]. Вместе с тем иногда и при отсутствии дозволения на юридическое неравенство получается так, что участники правоотношений оказываются в неравном положении, и применительно к этим ситуациям требуется оценка правомерности существования такого неравенства. С тем, чтобы показать, что есть случаи правомерного юридического неравенства, необходим признак, указывающий на то, что сами правоотношения предполагают равенство для определённой группы лиц. Тогда, когда правоотношения предполагают равенство, а оно не соблюдается, можно утверждать, что имеет место существенное нарушение равенства как нравственно-правового принципа гражданского права.

Кроме того, соответствующее поведение может быть признано одновременно и недобросовестным: лицо, вступая в правоотношение, обоснованно предполагает, что оно будет на равных с другими участниками этого правоотношения, а определённым лицом предпринимаются меры, направленные на нарушение этого равенства.

Также это поведение в ряде случаев подходит под форму оппортунистического поведения, условно именуемую «безбилетный проезд», сущность которой заключается в следующем: в ситуации, когда результат достигается или может быть достигнут только посредством вклада всех, «безбилетник», несмотря на то, что воздерживается от взносов, участвует в прибылях [586]. Примеры признания такого поведения злоупотреблением гражданским правом встречаются в судебной практике Беларуси и зарубежных стран [377; 383; 431; 444; 445].

Изложенное позволяет, по нашему мнению, признать обоснованным анализируемый подход и рассматривать в качестве формы поведения, в которой отражаются условия противоправности злоупотребления гражданским правом, осуществление гражданского права в случае, когда оно приводит к нарушению равенства участников правоотношений, предполагающих равенство для определённой группы лиц, в результате чего причиняется вред правам или законным интересам другого лица.

В соответствии с двадцать шестым подходом противоправность поведения при злоупотреблении гражданским правом связана с выходом за пределы осуществления права [366, с. 8−9] (обратим внимание, что не все сторонники концепции пределов осуществления прав отождествляют нарушение пределов осуществления прав и злоупотребление гражданским правом [264, с. 318]).

Для оценки этого подхода при исследовании, какая характеристика позволяет признать действие противоправным, требуется выяснить, нарушение каких именно пределов осуществления прав, по мнению того или иного автора, свидетельствует о злоупотреблении гражданским правом. Обратим внимание на взгляды О. С. Иоффе, О. А. Поротиковой, Н. А. Дурново, являющихся сторонниками этого подхода. Что касается В. П. Грибанова, то хотя он традиционно воспринимается как один из приверженцев данной позиции, к таковым вряд ли может быть отнесён. Учёный, как мы обращали внимание выше, хотя и выделяет ряд пределов осуществления прав [127, с. 17−18], злоупотребление правом воспринимает лишь как научное понятие, охватывающее своим содержанием группу запрещённых деяний, которые и без признания их злоупотреблением правом являлись бы противоправными [130, с. 68].

О. С. Иоффе под пределами осуществления гражданских прав понимает пределы, вытекающие из их целевого назначения [195, с. 311]. Н. А. Дурново в качестве критериев пределов осуществления субъективного права рассматривает нормы морали; разумность и добросовестность; назначение осуществляемого права; интерес управомоченного лица и интересы других лиц [158, с. 20−21]. О. А. Поротикова, утверждая, что злоупотребление правом является единственным юридическим последствием, с которым следует связывать категорию пределов осуществления прав, называет следующие пределы: права третьих лиц, интересы третьих лиц, средства защиты принадлежащего лицу права, добросовестность и разумность при осуществлении прав, назначение права, средства и способы осуществления права [366, с. 9]. При этом учёный отмечает, что первые три из названных пределов являются универсальными (распространяются на все без исключения субъективные права), а последние два — специальными (предусматриваются законодателем относительно конкретного вида гражданских прав) [366, с. 9]. В отношении же требования действовать добросовестно и разумно при осуществлении прав О. А. Поротикова, по результатам анализа российского законодательства, действовавшего в период написания ею работы, утверждает, что с позиции сущего указанный предел следует отнести к специальным пределам, а с позиции должного (необходимого изменения сущего) — к универсальным [366, с. 9].

Как видим, суждения названных исследователей в определённой части коррелируют с выше описанными подходами к противоправности злоупотребления гражданским правом. Так, О. С. Иоффе, по сути, является сторонником пятого подхода; Н. А. Дурново — пятого, седьмого, девятого, десятого, двадцатого подходов. Суждения О. А. Поротиковой показывают, что автор воспринимает пятый, девятый, десятый, шестнадцатый подходы, а также признаёт возможность привнесения противоправности нарушением средств защиты принадлежащего лицу права (универсальный предел) и средств и способов осуществления права (специальный предел) [366, с. 9].

Обратим внимание на выводы О. А. Поротиковой в части, не охватываемой иными подходами. Автор в отношении средств защиты принадлежащего права, основываясь на доктринальных точках зрения относительно права на защиту, увязывает возможность способа защиты свидетельствовать о злоупотреблении правом с конкретизацией в законе дозволенных и недозволенных способов защиты [366, с. 106, 107]. В такой ситуации понятие «злоупотребление гражданским правом» может быть признано не более чем общим понятием по отношению к другим противоправным деяниям, а собственно нарушение средств защиты не может привносить противоправность в злоупотребление гражданским правом. Кроме того, О. А. Поротикова выделяет требования, которым должны соответствовать средства и способы осуществления гражданских прав [366, с. 122−123]. Однако восприятие О. А. Поротиковой юридической значимости этих требований лишь тогда, когда на это специально указано в законодательстве, также не позволяет рассматривать их нарушение с точки зрения привнесения в злоупотребление гражданским правом противоправности.

Таким образом, за подходом, согласно которому противоправность при злоупотреблении правом наличествует в силу нарушения пределов осуществления прав, скрывается другой или другие подходы к разрешению соответствующего вопроса, а также восприятие запрета злоупотребления правом в качестве не резервной или не только резервной нормы, но и нормы, охватывающей своим содержанием ряд других правовых норм. Такого рода недостаток обнаруживает себя и в некоторых иных подходах [236, с. 30, 88, 166].

Изложенное показывает, что противоправность в действие, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, может привносить наряду с причинением вреда правам или законным интересам другого лица, по крайней мере, одна из восьми поименованных характеристик. При этом, как показывает анализ решений судов различных государств, приведённых в настоящем исследовании, а также наличествующих в системе поиска правовой информации «Консультант Плюс Беларусь» и обзоре российской судебной практики применения норм о запрете злоупотребления правом за 1995−2011 годы [286], формы поведения, содержащие соответствующие признаки, являются наиболее распространёнными формами злоупотребления гражданским правом. Так, анализ судебных постановлений, реквизиты которых приведены в названном обзоре, показал, что в 515 делах поведение, признанное судом злоупотреблением гражданским правом, обладает признаками одной из выявленных нами форм злоупотребления гражданским правом. Невозможно обнаружить какую-либо из таких форм лишь в 16 делах (при подсчётах не учитывались казусы, в которых имеет место ссылка на запрет злоупотребления гражданским правом, несмотря на существование специальных норм, позволяющих в соответствующих ситуациях защитить права и законные интересы участников гражданских правоотношений).

Таким образом, противоправность в действие, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, привносит вред правам или законным интересам другого лица, а также одна из следующих характеристик: нарушение управомоченным лицом установленной законом или договором обязанности не действовать в противоречии с интересами другого лица; нарушение равенства участников правоотношений, предполагающих равенство для определённой группы лиц; уклонение без разумных причин от совершения определённого действия, если в результате такого уклонения другое лицо не может реализовать своё субъективное право (свой законный интерес) или нарушает требования законодательства; противоречие предшествующему поведению, а также прежнему письменному заявлению, на которые другая сторона могла обоснованно полагаться; грубое нарушение обязанностей, связанных с осуществляемым правом (грубое нарушение обязанности имеет место тогда, когда оно привело к возникновению соответствующего права либо когда осуществление права, соединённое с нарушением обязанности, приводит к неустранимым негативным последствиям для другого лица); отсутствие возможности защитить права или законные интересы (при осуществлении права путём использования способов защиты нарушенных прав); противоречие назначению права наряду с несоразмерностью результата управомоченного лица по сравнению с вредом другому лицу; исключительная цель причинения вреда другому лицу.

К формам злоупотребления гражданским правом не следует относить обход закона, обход закона с противоправной целью, неосуществление права на протяжении определённого периода времени.


Выводы по главе 2

Проведённое исследование позволяет сформулировать следующие выводы.

Во-первых, злоупотребление гражданским правом с точки зрения его правовой природы является противоправным, асоциальным и аморальным. Законодательный запрет злоупотребления гражданским правом принципом гражданского права не является, а представляет собой нормативное предписание охранительного характера, направленное на защиту прав и законных интересов участников гражданских правоотношений и нравственно-правовых принципов гражданского права.

Во-вторых, объяснить особенности противоправности злоупотребления гражданским правом можно при использовании категорий «способ придания поведению противоправности», «условия возникновения и существования противоправности» (категории «пределы осуществления права», «пределы права», «видимость правомерности» не позволяют решить эту задачу). Специфика противоправности злоупотребления гражданским правом заключается в следующем: вне связи с поведением лица можно вести речь о наличии у него правовой возможности действовать (бездействовать) определённым образом; противоправность действия (бездействия), входящего в состав злоупотребления гражданским правом, является условной: само по себе осуществление права является правомерным и лишь из последствий, к которым оно приводит, следует его противоправность.

В-третьих, формы злоупотребления гражданским правом можно раскрывать через признаки различных элементов состава правонарушения, в том числе через способ, цель поведения, в случае, если их наличие предполагает вред интересам, охраняемым запретом злоупотребления гражданским правом.

В-четвёртых, наименование ст. 9 ГК надлежит изложить в следующей редакции: «Запрет злоупотребления гражданским правом».

В-пятых, противоправность в поведение, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, привносит наряду с причинением вреда правам или законным интересам другого лица одна из следующих характеристик: нарушение управомоченным лицом установленной законом или договором обязанности не действовать в противоречии с интересами другого лица; нарушение равенства участников правоотношений, предполагающих равенство для определённой группы лиц; уклонение без разумных причин от совершения определённого действия, если в результате такого уклонения другое лицо не может реализовать своё субъективное право (свой законный интерес) или нарушает требования законодательства; противоречие предшествующему поведению, а также прежнему письменному заявлению, на которые другая сторона могла обоснованно полагаться; грубое нарушение обязанностей, связанных с осуществляемым правом (грубое нарушение обязанности имеет место тогда, когда оно приводит к неустранимым негативным последствиям для другого лица, или именно нарушение обязанности привело к возникновению права, осуществление которого происходит); отсутствие возможности защитить права или законные интересы (при осуществлении права путём использования способов защиты нарушенных прав); противоречие назначению права наряду с малозначительностью результата, получаемого управомоченным лицом, по сравнению с вредом другому лицу; исключительная цель причинения вреда другому лицу.

В-шестых, запрет злоупотребления гражданским правом не следует использовать исключительно для защиты общественного или государственного интереса, а к формам злоупотребления гражданским правом не следует относить обход закона и обход закона с противоправной целью.


ГЛАВА 3

СОСТАВ И ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ ГРАЖДАНСКИМ ПРАВОМ




3.1 Поведение как признак злоупотребления гражданским правом

Применительно к поведению как признаку злоупотребления гражданским правом в литературе имеется полемика по следующим вопросам: о допустимости использования понятия «осуществление права» для обозначения действия (бездействия), входящего в состав злоупотребления правом; о том, как следует именовать право, злоупотребление которым происходит; о специфике противоправности соответствующего поведения; о возможности злоупотребления правом путём бездействия; о возможности злоупотребления обязанностью; о возможности злоупотребления действием, входящим в содержание гражданской правоспособности; о необходимости увязывать действие как признак злоупотребления правом с процессуальным положением истца при рассмотрении дела в суде или с положением лица в системе участников гражданских отношений; о возможности рассматривать в качестве лица, злоупотребившего своим правом, юридическое лицо в силу действий органа управления, которые причинили вред этому же юридическому лицу. Третий из перечисленных вопросов, будучи разрешённым в разделе 2.2 главы 2 настоящего исследования, в рамках настоящего раздела анализироваться не будет.

Итак, обратим внимание на первый из обозначенных вопросов. В юридической литературе поведение, входящее в состав злоупотребления правом, предлагают именовать следующим образом: действие (бездействие) или поведение по осуществлению права [31, с. 9; 145, с. 168; 366, с. 14]; поведение управомоченного субъекта [320, с. 237]; осуществление права [73, с. 16; 112, с. 466]; осуществление субъективного права [241, с. 154]; реализация возможностей, заложенных в нормативном материале (предусмотренных нормами объективного права) [169, с. 141; 185, с. 9]; действие, которое «внешне выглядит как осуществление права, но по существу является правонарушением» [258, с. 21]. В белорусской судебной практике соответствующее поведение обозначается как поведение по осуществлению права [435; 436] или осуществление права [381].

Кроме того, отдельные исследователи предлагают указать, что действие (бездействие), входящее в состав злоупотребления гражданским правом, имеет в своей основе удовлетворение или достижение определённого личного интереса [20, с. 8].

Существующие мнения показывают, что имеет место не столько непонимание, что собой представляет соответствующее поведение, сколько поиск логически непротиворечивого словосочетания, позволяющего адекватно отразить связь такого поведения с субъективным правом.

При исследовании злоупотребления гражданским правом в системе противоправных действий мы обосновали, что в соответствующих случаях может быть использовано словосочетание «осуществление права». В силу этого здесь представляется необходимым оценить иные варианты обозначения поведения.

Проведённый анализ показал следующее. Во-первых, поскольку осуществление права и есть «сами действия (бездействие)», «поведение управомоченного лица» [57, с. 34], то первые три варианта являются синонимичными. При этом словосочетание «поведение на действие (бездействие)», будучи противоречивым, свидетельствует, что более корректно первые три варианта отражать через формулировку «осуществление права». Во-вторых, последнее из предложений (в том виде, в каком оно сформулировано) увязывает осуществление права с правомерностью не только самого поведения, но и его способа, цели, результата; а, по обоснованному утверждению М. М. Агаркова, правомерное действие не предопределяет, что вред, причинённый в его результате, будет оценен как правомерный [8, с. 151−152]. В-третьих, формулировка «реализация возможностей, заложенных в нормативном материале» также может обозначать правомерность действия (бездействия) как такового, так и в системе жизненных обстоятельств, его сопровождающих и им вызываемых. Соответственно, практическая надобность в использовании указанной формулировки вместо осуществления права отсутствует.

Итак, изложенное подтверждает, что поведение, входящее в состав злоупотребления гражданским правом, может быть обозначено как осуществление права.

С тем же, чтобы разрешить вопрос о том, можно ли такое право именовать субъективным, необходимо определить, когда возникает субъективное право.

В теории права существуют две концепции: в соответствии с одной из них субъективное право возникает непосредственно из закона и существует вне правоотношения; согласно другой субъективное право возникает на основе нормы объективного права, правоспособности и юридического факта, являясь в конечном итоге элементом правоотношения [57, с. 48; 284, с. 26; 539, с. 20]. Мы поддерживаем вторую концепцию, основываясь на доводах, которые приводят в её обоснование Д. М. Чечот [539, с. 20−25] и Е. В. Вавилин [57, с. 48]. Тот факт, что в романо-германской системе права вывод о наличии субъективного права можно сделать, создав на основе положений законодательства и (или) договоре, определённую модель поведения [57, с. 186], не означает возникновение субъективного права вне этой модели, реализуемой на практике. Соответственно, присутствие в рамках конкретного правоотношения определённых юридических фактов, свидетельствующих о злоупотреблении гражданским правом, исключает возникновение субъективного права.

Однако такой вывод порождает вопрос, как именовать право, злоупотребление которым происходит. В юридической литературе такое право предлагают называть по-разному: субъектным [73, с. 16−17], формальным [277, с. 10], просто правом [73, с. 16]. По нашему мнению, позиция профессора А. В. Волкова о том, что право, злоупотребление которым происходит, можно именовать как право (без конкретизации) [73, с. 16], является наименее спорной, как находящая основу в гражданском законодательстве (абз. 4 ч. 2 ст. 2, п. 3 ст. 210 ГК).

Кроме того, с тем, чтобы отразить отраслевую принадлежность права, сферу общественных отношений, в которой право себя проявляет, представляется обоснованным указание на то, что имеет место осуществление гражданского права [31, с. 9; 73, с. 16]. «Поскольку одна отрасль права отличается от другой предметом и методом регулирования социальных отношений, а также характерными функциями и принципами» [57, с. 53], то и осуществление права, и, соответственно, злоупотребление им в различных отраслях права может иметь свои специфические черты. Кроме того, как верно отмечает М. Ю. Челышев, при исследовании особенностей субъективного права в одной отрасли по сравнению с другими отраслями следует учитывать следующие критерии: основания возникновения этого права; субъектов-правообладателей; правовые средства обеспечения, включаемые в механизм охраны данного права; характер юридических, в том числе и правореализационных процедур, применяемых для осуществления и защиты субъективного права [537, с. 73].

Предложение некоторых исследователей указывать, что поведение при злоупотреблении гражданским правом имеет в своей основе удовлетворение или достижение определённого личного интереса [20, с. 8], по нашему мнению, практического значения не имеет. Осуществление гражданского права и так предполагает, по общему правилу, удовлетворение личного интереса (исключения составляют лишь случаи, когда право сопровождается обязанностью).

Относительно возможности злоупотребления правом путём бездействия высказываются противоположные выводы. Одни авторы считают, что злоупотребление гражданским правом может быть не только действием, но и бездействием, поскольку бездействие (неиспользование права) представляет собой осуществление права [9, с. 425; 16, с. 891; 185, с. 57−58; 259, с. 9; 323, с. 14; 457, с. 76; 582, с. 75].

Другие учёные, напротив, полагают, что злоупотребление гражданским правом возможно только путём действия [220, с. 11; 365, с. 156; 558, с. 15]. В обоснование этой точки зрения приводятся следующие доводы: сам термин «злоупотребление» предполагает употребление, использование права, а не воздержание от его употребления; понятие «осуществление права» предполагает совершение именно действия [558, с. 15]; «бездействие может порождать отрицательные правовые последствия только в том случае, если на лице лежит обязанность активно действовать в данной ситуации <…> при злоупотреблении речь идет о праве лица» [145, с. 157]; «осуществление права путём бездействия нужно расценивать как отказ от осуществления права» [220, с. 11; 365, с. 156; 366, с. 10−11].

Представляется, что при разрешении вопроса о возможности злоупотребления правом путём бездействия необходимо не только производить текстовое толкование понятия «осуществление права», но и оценивать обоснованность наступления для лица каких-либо негативных последствий при отсутствии активных действий с его стороны.

Текстовое толкование понятия «осуществление права» не исключает возможность злоупотребления правом путём бездействия. Во-первых, бездействие, как и действие, проявляется в объективном мире, находится во времени и в пространстве, и отражает волю лица на такое поведение. Во-вторых, поведение лица, осуществляющего субъективное право, «может заключаться не только в совершении определенных действий, но и в их несовершении. В тех случаях, когда закон предоставляет субъекту возможность воспользоваться правом, неиспользование права также будет его осуществлением» [9, с. 425].

Подтверждают возможность злоупотребления правом путём бездействия примеры из судебной практики [133; 392; 395; 401]. Так, суды, при наличии определённых сопутствующих обстоятельств, злоупотреблением правом признают неподписание участником хозяйственного общества изменений в учредительные документы в ситуации, когда невнесение соответствующих изменений приведёт к ликвидации хозяйственного общества [133]; уклонение заказчика от принятия конкретных работ по актам приёмки [392]; непринятие действий для реализации прав по векселю, являющемуся предметом залога, в сроки, установленные вексельным законодательством [395]. При этом можно смоделировать ситуации, когда соответствующее бездействие, в том числе и в приведённых примерах, будет иметь место исключительно с целью причинения вреда другому лицу.

Соответственно, исходя из формально-логического анализа понятия «осуществление права» и судебной практики, злоупотребление гражданским правом, в том числе осуществление права исключительно с целью причинения вреда, возможно путём не только действия, но и бездействия. При этом бездействие предполагает не простую пассивность субъекта, а «несовершение им действия, которое он должен был совершить» [326, с. 59]. Кроме того, поскольку условная противоправность поведения предполагает нахождение его в причинно-следственной связи с вредоносным результатом, признать бездействие относящимся к составу злоупотребления правом можно только тогда, когда оно является непосредственной причиной соответствующих последствий. В силу этого неоказание помощи лицу, жизнь или здоровье которого находится в опасности, рассматриваемое в некоторых доктринальных источниках как пример злоупотребления гражданским правом в виде бездействия [582, с. 75], таковым является не всегда.

По вопросу о том, возможно ли злоупотребление обязанностью, в юридической литературе присутствуют противоположные позиции.

Некоторые авторы, А. Ю. Белоножкин, О. С. Губар, Е. А. Одегнал, П. М. Филиппов, отрицают возможность злоупотребления обязанностью и отмечают, что поскольку права и обязанности — это явления разного порядка, то смешивание их в одном целом неверно ни с правовой, ни с логической точки зрения [136; 323, с. 8; 516]. Е. В. Вавилин, не отвергая вероятность злоупотребления обязанностью, считает необходимым законодательно закрепить запрет злоупотребления не только правом, но и обязанностью [57, с. 338].

Однако такую позицию не разделяют А. В. Волков [73, с. 201−202], А. Е. Наумов [287, с. 9]. По мнению А. В. Волкова, «в любой гражданско-правовой обязанности заложена формула: „право“ (в известных границах) на исполнение своей обязанности. Именно такое „микроправо“ в составе обязанности … может быть средством злоупотребительного поведения и по своей сущности ничем, кроме своей юридической оболочки, не отличаться от „стандартного“ злоупотребления правом» [73, с. 201−202]. К схожему выводу приходит и А. Е. Наумов: «обязанность может содержать в себе потенциальную возможность самостоятельного выбора обязанными лицами того способа её исполнения, которым данная обязанность будет исполнена» [287, с. 9]. По нашему мнению, довод А. Е. Наумова заслуживает поддержки, однако, требует дополнительного обоснования.

Обязанности по степени конкретности могут отличаться и в одних случаях предоставлять возможность выбора той или иной модели поведения, а в других — нет. Например, обязанность реорганизуемого хозяйственного общества уведомить кредиторов о принятом решении о реорганизации, обязанность уполномоченного органа хозяйственного общества известить лиц, имеющих право на участие в общем собрании, о проведении общего собрания участников хозяйственного общества (ч. 1 ст. 23, ч. 1 ст. 39 Закона Республики Беларусь от 9 декабря 1992 г. «О хозяйственных обществах» [317]) не предполагает возможность выбора обязанным лицом. При отсутствии возможности выбора не может быть и злоупотребления обязанностью. Вместе с тем, как нами установлено выше, неисполнение соответствующей обязанности может быть одним из фактов, необходимых для признания поведения злоупотреблением гражданским правом. Подтверждение этому мы находим в судебной практике Беларуси [381], Германии [27, с. 112], России [150].

Таким образом, если есть возможность выбора той или иной модели поведения, то вне зависимости от того, является ли эта правовая возможность «чистой» или отягощена обязанностью, может иметь место злоупотребление гражданским правом.

Не имеет однозначного ответа и вопрос о том, охватывает ли «управомоченность» субъекта злоупотребления правом действия, входящие в понятие правоспособности. С. Д. Радченко и А. М. Эрделевский считают, что в качестве злоупотребления правом может быть квалифицировано только действие по осуществлению права, а не основание возникновения права [424, с. 134; 558, с. 23]. Противоположного мнения придерживаются М. М. Агарков [9, с. 424] и В. А. Рясенцев [458, с. 9]. При этом М. М. Агарков даёт чёткое обоснование этой позиции, к которому мы можем лишь присоединиться. Статья, запрещающая злоупотребление правом, «имеет непосредственно в виду осуществление субъективных прав. Но тем самым оно неизбежно затрагивает правоспособность. Правоспособность есть способность лица иметь, а следовательно, и приобретать (лично либо через представителя) гражданские права. Вопрос о допустимости приобретения права стоит в зависимости от допустимости осуществления того права, которое будет приобретено. Если, например, по договору приобретается право требования, осуществление которого является недопустимым, то заключение договора также должно рассматриваться как действие, противоречащее этой статье» [9, с. 424]. Таким образом, следует признать, что положения ст. 9 ГК касаются, в том числе, и правомочий, входящих в содержание гражданской правоспособности, в частности, заключения договора и изменения договора.

Вопрос о «статусе» лица, которое может выступать субъектом злоупотребления гражданским правом, также не является бесспорным. Указание законодателем Республики Беларусь на то, что действия, осуществляемые исключительно с намерением причинить вред, могут быть признаны формой злоупотребления правом лишь тогда, когда они совершены гражданином или юридическим лицом [99, ст. 9], порождает вопрос об ограничении перечня потенциальных субъектов злоупотребления гражданским правом физическими и юридическими лицами.

Помимо этого вопрос возникает относительно значимости процессуального положения лица для квалификации его действий в качестве злоупотребления гражданским правом. Так, А. М. Эрделевский, основываясь на том, что единственно возможным последствием злоупотребления правом является отказ в иске, настаивает на том, что лицом, злоупотребляющим правом, может быть лишь истец [558, с. 15]. Не согласен с такой позицией А. В. Волков, полагающий, что управомоченным лицом, которому суд в соответствующих случаях отказывает в защите его права, может быть не только истец, но и ответчик [73, с. 240]. Такой вывод учёный обосновывает тем, что ответчик, представляя возражения на иск, добивается деактивации прав истца посредством ссылки на нормы объективного права как на источник возникновения своих субъективных прав, а суд, разрешая спор по существу, неизбежно чьи-то права защищает, а чьим-то правам отказывает в защите [73, с. 239].

В судебной практике РФ обнаруживаются дела с противоположными выводами по этому вопросу [189; 385]. В судебной практике Беларуси воспринимается подход, в соответствии с которым отказано в защите права может быть и ответчику при наличии в его действиях злоупотребления правом [381]. Так, судебная коллегия по экономическим делам Верховного Суда Республики Беларусь, отменив судебные постановления нижестоящих инстанций, признала подлежащими удовлетворению исковые требования о признании недействительной государственной регистрации одного из ответчиков в силу наличия в действиях третьего лица и учредителей этого ответчика злоупотребления правом [381].

Вместе с тем в отечественной судебной практике формулировался вывод о невозможности применения нормы, запрещающей злоупотребление гражданским правом, в силу процессуального положения лица, предъявившего иск. Так, хозяйственным судом Минской области при рассмотрении дела, возбуждённого по иску прокурора Свислочского района Гродненской области в интересах Гродненского областного потребительского общества к ОДО «А», отмечено, что обращение за судебной защитой посредством предъявления иска прокурором в принципе не может рассматриваться в качестве злоупотребления правом [447].

Итак, обратимся к разрешению вопроса об ограничении перечня субъектов злоупотребления гражданским правом по названным основаниям.

Перечень субъектов гражданского права, как следует из ч.ч. 1, 2 п. 3 ст. 1 ГК, не ограничен физическими и юридическими лицами Республики Беларусь [99].

Во-первых, согласно ст. 124 ГК «Республика Беларусь и административно-территориальные единицы участвуют в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, на равных с иными участниками этих отношений — физическими и юридическими лицами» (п. 1) и к ним «применяются нормы, определяющие участие юридических лиц в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, если иное не вытекает из законодательства или особенностей данных субъектов» (п. 2) [99]. Во-вторых, признаки злоупотребления гражданским правом не позволяют утверждать, что злоупотреблять правами могут лишь некоторые из участников гражданских правоотношений либо участники гражданских правоотношений, обладающие статусом истца. В-третьих, отказ в иске — это не единственное возможное последствие злоупотребления гражданским правом (к обоснованию этой позиции мы обратимся ниже). В-четвёртых, процессуальный статус лишь свидетельствует о том, имеет ли юридическое лицо непосредственный интерес в исходе дела, и отразится ли решение суда на его гражданских правах. В-пятых, появление в процессе дополнительного участника (прокурора или представителя) или обращение прокурора с иском в чьих-либо интересах не может являться фактом, трансформирующим противоправное в правомерное. Субъектом злоупотребления гражданским правом в соответствующем случае всё равно остаётся субъект гражданского права, в интересах которого прокурор обратился с иском: предъявление такого иска не влияет на получение выгоды именно истцом и не лишает истца права отказаться от иска.

Таким образом, субъект гражданского права вне зависимости от своего положения в системе участников гражданских отношений и своего процессуального статуса может быть субъектом злоупотребления гражданским правом. Злоупотреблением гражданским правом может быть признано поведение истца, ответчика, третьего лица.

Обратимся к вопросу о возможности рассматривать в качестве субъекта злоупотребления правом юридическое лицо, которому был причинён вред действиями органа управления юридического лица. Как обоснованно отмечается в литературе, «включение участника в систему внутренних организационных связей организации предполагает действие не в собственных, а в ее интересах, при этом его собственная воля и интерес подчиняются интересам юридического лица» [533, с. 23−24]. Соответственно, в ситуации, когда имеет место действие вопреки интересам общества, «действия по реализации полномочий органа управления юридического лица … теряют необходимое юридическое основание», и выражение руководителем воли общества является юридически ущербным [279, с. 221]. На это же обращают внимание некоторые исследователи проблемы злоупотребления гражданским правом [516].

Таким образом, действия органа управления юридического лица, совершаемые вопреки интересам последнего (при нарушении обязанности не действовать в противоречии с его интересами), могут являться злоупотреблением гражданским правом. Однако такой вывод не устраняет сложность оценки совершённой им сделки. Исполнительный орган юридического лица (в отличие от управляющего) действует не в качестве представителя юридического лица, хотя в техническом смысле таковым и является, а в качестве органа юридического лица. Соответственно, у юридического лица в такой ситуации есть следующие альтернативы: либо взыскивать с исполнительного органа юридического лица убытки, причинённые его неразумными и недобросовестными действиями, либо пытаться признать совершённую сделку недействительной (в данном случае наблюдается своего рода противоречие с предшествующим поведением самого юридического лица).

Возможность второго варианта по-разному оценивается в юридической литературе. Я. И. Функ полагает, что в подобной ситуации вести речь о злоупотреблении правом невозможно в силу того, что руководитель юридического лица не является самостоятельным участником гражданско-правовых отношений, а соответствующую просьбу о признании сделки недействительной ввиду собственной недобросовестности можно расценить как злоупотребление правом [32; 522, с. 36]. К. И. Скловский считает, что поскольку, в действительности, имеет место реализация права действовать в чужом интересе, то тот факт, что право реализует не представитель, а исполнительный орган, значения не имеет [477, с. 48]. В российской судебной практике соответствующие сделки в некоторых случаях признаются недействительными. Так, в частности, суд пришёл к выводу, что сделка является ничтожной в силу наличествующего злоупотребления гражданским правом, при следующих обстоятельствах: в результате совершения сделки практически всё имущество, связанное с производственной деятельностью, было передано ответчику, и продолжение хозяйственной деятельности для истца стало невозможным; такие действия директора и членов совета директоров истца нарушают законные интересы как истца, так и его кредиторов, поскольку не направлены на улучшение финансово-хозяйственной деятельности истца [387]. При этом обоснованность такого подхода воспринимается и высшей судебной инстанцией РФ [189].

По нашему мнению, второй вариант возможен, но лишь тогда, когда в действиях контрагента соответствующего юридического лица присутствует злоупотребление гражданским правом. Такой подход не ставит под сомнение правовую конструкцию юридического лица и позволяет защитить права и законные интересы одной стороны от недобросовестности другой стороны.

Теперь обратимся к вопросу о возможности злоупотребления действием, совершаемым в силу общей свободы. Распространение на гражданско-правовые отношения правила «разрешено всё, что не запрещено законом» показывает, что действия, возможные в силу общей свободы и не выходящие за границы дозволенного поведения [31, с. 7; 259, с. 40], могут охватываться понятием «злоупотребление гражданским правом». Вместе с тем этот вывод подлежит уточнению в том смысле, что из общего правила существуют некоторые исключения. «Право упорядочивает лишь наиболее важные социальные отношения, нуждающиеся в государственном обеспечении» и в отличие от морали не охватывает «все сферы жизни и деятельности, в том числе отношения любви, дружбы, товарищества и т. д.» [155, с. 39]. «Право и суд не могут быть посредниками и арбитрами в отношениях и практиках, которые по природе своей не допускают или не предполагают внешнего вмешательства» [236, с. 62]. Как правильно отмечает Н. В. Сильченко, предметом воздействия законодателя не должны быть «отношения, построенные исключительно на нравственных ценностях» [472, с. 56]. Соответственно, если действие, совершаемое в силу общей свободы, относится к сфере, являющейся предметом ведения лишь морали, то оно может быть свободой, не подкреплённой правовой возможностью. В силу этого, по справедливому утверждению Л. И. Петражицкого, не все договоры, совершаемые гражданами в силу личной свободы, получают санкцию закона и судебную охрану [350, с. 18]. Так, например, данное одной и принятое другой стороной обещание отправиться вместе на прогулку, сообщить какую-либо интересную новость, играть в винт, обещание денежного вознаграждения за то, что другая сторона вступит в брак, примет определённую религию, оставит соответствующий род занятий и т. п. не пользуется правовой охраной [350, с. 18].

Применительно к рассматриваемому признаку также следует обратить внимание на следующее. Условная противоправность соответствующего поведения предполагает, что к вредоносному результату может приводить как одно, так и несколько действий управомоченного или управомоченных. Ситуации, в которых действия нескольких управомоченных лиц признавались злоупотреблением гражданским правом, имели место и в судебной практике Беларуси [381].
Таким образом, относительно действия (бездействия), входящего в состав злоупотребления гражданским правом, необходимо сделать следующие выводы.

Во-первых, запрет злоупотребления гражданским правом касается, в том числе, правомочий, входящих в содержание гражданской правоспособности, в частности, заключения договора и изменения договора.

Во-вторых, любой субъект гражданского права (вне зависимости от своего процессуального положения) может быть субъектом злоупотребления гражданским правом.

В-третьих, к поведению, входящему в состав злоупотребления гражданским правом, по общему правилу, относятся действия, совершаемые в силу общей свободы. Исключения имеют место тогда, когда соответствующее действие относится к сфере, являющейся предметом ведения лишь иных социальных норм.

В-четвёртых, тогда, когда обязанность предполагает воможность выбора той или иной модели поведения, неисполнение такой обязанности при наличии соответствующих условий может быть признано злоупотреблением гражданским правом.

В-пятых, юридическое значение при квалификации злоупотребления гражданским правом может иметь совокупность действий как одного, так и нескольких управомоченных лиц.
3.2 Вред и причинно-следственная связь между поведениеми вредом как признаки злоупотребления гражданским правом

Основываясь на существующей в юридической литературе полемике о вреде как признаке злоупотребления гражданским правом, можно выделить следующие вопросы, требующие разрешения: является ли вред обязательным признаком злоупотребления гражданским правом; умаление какого блага происходит при злоупотреблении гражданским правом; чьим интересам причиняется вред; опосредованы ли интересы участника гражданских правоотношений, которым причиняется вред, субъективными правами; вред должен быть наличествующим или достаточно лишь возможности причинения вреда.

Итак, обратимся к вопросу о том, является ли наличие вреда обязательным признаком злоупотребления гражданским правом.

Подавляющее большинство авторов исходит из того, что для признания поведения злоупотреблением гражданским правом необходимо либо наличие вреда, либо возможность причинения вреда (вредоносный результат ещё не наступил, но ненадлежащее осуществление права создало все условия для его наступления) [73, с. 19; 113, с. 50; 185, с. 70; 224, с. 109; 277, с. 10; 366, с. 11; 461, с. 42; 552, с. 122−124; 557, с. 438]. При этом вывод о том, что создания условий для причинения вреда достаточно для признания поведения злоупотреблением правом, аргументируется тем, что в случае завершения процесса осуществления права произойдёт нарушение интересов других лиц [185, с. 71].

Кроме того, И. П. Третьякова обосновывает, что объективная сторона шиканы не имеет каких-либо особенностей по сравнению с иными формами злоупотребления правом и включает, в том числе, вред (имущественный и (или) моральный) [511, с. 187]. «Наличие только намерения причинить вред без действий по его осуществлению остается нереализованным желанием, мыслями. Для третьих лиц управомоченное лицо просто осуществляет принадлежащее ему право. Следовательно, говорить о совершении правонарушения нет оснований» [511, с. 187].

Данный подход воспринимается и в отечественной судебной практике. Белорусские суды исходят из того, что при злоупотреблении правом имеет место поведение, «причиняющее вред третьим лицам или создающее условия для наступления вреда» [435; 436].

Однако такая позиция разделяется не всеми авторами.

Ряд исследователей считает, что признаком злоупотребления гражданским правом является не вред, а возможность его причинения в результате соответствующего поведения [259, с. 35; 346, с. 47; 424, с. 10]. Эта позиция основывается на следующих аргументах: отсутствие вредоносного последствия предполагает, что субъект действовал в рамках предоставленного ему субъективного права, не нарушая его пределы [259, с. 35]; законодатель делает акцент именно на намерении причинить вред [259, с. 35]; реакция государства на злоупотребление носит превентивный характер с целью предотвращения наступления отрицательных последствий [346, с. 47; 424, с. 10]. При этом если основываться исключительно на формально-логическом анализе ч. 1 п. 1 ст. 9 ГК, то следует сделать вывод, что для квалификации одной из форм злоупотребления гражданским правом достаточно совершения действия с исключительным намерением причинить вред другому лицу.

По нашему мнению, господствующая позиция по соответствующему вопросу является правильной, однако, требует дополнительного обоснования.

Применительно к гражданско-правовой сфере ещё со времён Древнего Рима юристы исходили из того, что предоставление пострадавшему возможности защищать свои интересы при наличии вреда («если повредит») предполагает возможность обратиться к суду за защитой ввиду грозящей опасности, не дожидаясь её наступления («если грозит повредить») [285, с. 132]. Воспринимает этот подход и белорусский законодатель, указывая в п. 3 ст. 11 ГК на то, что защита гражданских прав осуществляется путём «пресечения действий, нарушающих право или создающих угрозу его нарушения» [99]. Кроме того, отечественный законодатель, формулируя дефиницию недобросовестной конкуренции, пресечение которой при отсутствии специального регулирования могло бы производиться посредством использования запрета на злоупотребление правом, указывает, что такая конкуренция присутствует и тогда, когда имеется лишь возможность причинения вреда [309, ст. 1]. Соответственно, «наличие вероятности и неотвратимости возникновения вреда в результате действия субъекта, осуществляющего свое право» [145, с. 159], не исключает признание поведения злоупотреблением гражданским правом.

Необходимость учитывать вред (возможность его причинения) при квалификации шиканы наряду с вышеизложенным предопределено следующим. Признание осуществления права противоправным исключительно на том основании, что лицо преследует некую цель, свидетельствует о желании не восстановить права или законные интересы потерпевшего (не допустить их нарушений), а покарать (или воспитать через наказание). Такой подход не отражает специфики гражданско-правового регулирования и мер гражданско-правовой защиты и ответственности с их восстановительным, компенсационным характером. Цель запрета злоупотребления гражданским правом — не наказать то или иное лицо, а защитить интересы участника гражданских правоотношений. Соответственно, единственную в настоящее время законодательно закреплённую форму злоупотребления гражданским правом необходимо изложить в новой редакции.

Таким образом, норма, запрещающая злоупотребление гражданским правом, подлежит использованию не только при причинении вреда соответствующим интересам, но и тогда, когда имеется угроза возникновения такого вреда. Однако направленность гражданско-правового регулирования и существующее законодательство свидетельствует о том, что при определении признаков злоупотребления гражданским правом и его форм нет необходимости указывать на юридическое значение возможности причинения вреда.

На вопрос о том, каким благам при злоупотреблении гражданским правом может быть причинён вред, цивилисты отвечают приблизительно одинаково, обращая внимание на отсутствие оснований выделять какое-либо конкретное благо, посягательство на которое имманентно присуще злоупотреблению гражданским правом. Так, О. С. Садиков считает, что вред применительно к злоупотреблению правом «должен пониматься широко и включать в себя не только прямые имущественные потери, но и все другие неблагоприятные последствия (создание опасной ситуации, нарушение общественных интересов, неудобства пользования, ухудшение товарного вида и т. д.)» [461, с. 42]. О. А. Поротикова утверждает, что применительно к злоупотреблению правом понятие вреда (ущерба) нужно трактовать широко: убытки, вред жизни, здоровью, умаление нематериальных благ и прочее [366, с. 11]. Аналогичных воззрений придерживаются и другие авторы [261, с. 72].

Однако не знает однозначного разрешения вопрос о том, может ли идти речь о злоупотреблении правом тогда, когда наличествует вред интересам общества или государства при отсутствии вреда интересам конкретного лица. Утвердительный ответ на этот вопрос, как мы отмечали, был общераспространённым в советский период. В настоящее время такая позиция не является господствующей, однако по-прежнему имеет сторонников. Так, например, Т. К. Кодирзода [224, с. 111], О. С. Садиков [461, с. 42], А. А. Малиновский [261, с. 10, 77], Н. Е. Наумов [287, с. 8], М. М. Хмиль [528, с. 4] считают, что злоупотребление гражданским правом характеризуется вредом другому лицу, обществу или государству.

Относительно соответствующих позиций учёных отметим следующее.

Всякое умаление личного или имущественного блага, принадлежащего определённому лицу, традиционно характеризуемое как одно из условий возникновения обязательства вследствие причинения вреда [87, с. 76; 116, с. 246; 128, с. 62], можно определить как причинение вреда частному интересу имущественного или неимущественного характера. Из выводов, сделанных по главам 1 и 2 настоящего исследования, следует, что причинение вреда такому интересу — обязательный признак злоупотребления гражданским правом.

Осуществление гражданского права, действительно, может причинять вред интересам общества и (или) государства, не причиняя вреда интересам участника гражданских правоотношений (делая такое утверждение, мы не учитываем ситуации, когда государство выступает в качестве участника гражданских правоотношений и его специфика как публичного образования, по общему правилу, нивелируется). Вместе с тем эволюция представлений о злоупотреблении гражданским правом продемонстрировала, что наибольшая опасность для произвольных ограничений гражданских прав существует тогда, когда общественный, государственный интерес используется при ограничении гражданских прав (без его достаточно чёткой конкретизации).

Нашу мысль подтверждают и имеющиеся проблемы с установлением признака «причинение существенного вреда государственным или общественным интересам» при квалификации злоупотребления властью или служебными полномочиями (ст. 424 Уголовного кодекса Республики Беларусь), диаметрально противоположные выводы об обстоятельствах, свидетельствующих о наличии данного признака [93, с. 32; 252, с. 57−59].

В силу этого, с целью гарантирования интересов участников гражданских правоотношений, недопущения произвольных ограничений гражданских прав, следует исходить из того, что какой бы то ни было государственный или общественный интерес при квалификации злоупотребления гражданским правом сам по себе значения не имеет.

Вместе с тем сделанный вывод о том, что существенное нарушение нравственно-правового принципа гражданского права — один из признаков исследуемого явления, предполагает причинение вреда при злоупотреблении гражданским правом и общественным интересам. Как справедливо отмечает Л. И. Петражицкий, «именно принципы гражданского права являются фундаментом современного строя общежития и определяют самые существенные и жизненные общественные интересы» [349, с. 32]. Кроме того, Т. С. Яценко обосновывает, что принципы гражданского права, указывающие на границы дозволенного поведения, прежде всего, обеспечивают охрану гражданского оборота [566, с. 79]. При этом вред таким общественным интересам, как показало проведённое исследование, должен быть существенным (такая характеристика позволяет решить в надлежащих случаях проблему коллизии принципов гражданского права).

Вместе с тем, поскольку необходимость соблюдения нравственно-правовых принципов гражданского права может быть увязана с различными интересами (частными, общественными, государственными), с тем, чтобы исключить возможность дискурса там, где в этом нет необходимости, полагаем правильным соответствующий признак отражать не через существенный вред, а через существенное нарушение одного из нравственно-правовых принципов гражданского права (указанный признак предполагает соответствующий вред).

Относительно признака «существенное нарушение одного из нравственно-правовых принципов гражданского права» в дополнение к выше изложенному отметим. Это признак, в отношении которого, прежде всего, необходима конкретизация. Познание признака «существенности» возможно лишь применительно к конкретному нравственно-правовому принципу гражданского права, а его уточнение — применительно к формам злоупотребления гражданским правом. При этом наличествует данный признак лишь тогда, когда установлены определённые факты, предшествующие или сопутствующие осуществлению права. Это подтверждают и выявленные формы злоупотребления гражданским правом.

При этом вывод о наличии существенного вреда интересам, охраняемым одним из нравственно-правовых принципов гражданского права, предполагает, в частности, что если бы законодатель детально урегулировал соответствующие общественные отношения, то в конкретной ситуации право лица было бы ограничено.

При решении данного вопроса следует учитывать, в том числе, законодательный подход к защите прав и законных интересов участников гражданских правоотношений в аналогичной ситуации. Более того, анализ законодательства позволяет выявить случаи, в которых в силу отсутствия специальной нормы защита будет происходить посредством запрета злоупотребления гражданским правом. Так, например, в законодательстве установлен порядок принятия крупных сделок, сделок с участием аффилированных лиц применительно к хозяйственным обществам [317, ст. 57, 58], что является средством пресечения ряда злоупотреблений со стороны руководителей соответствующих обществ. Однако применительно к унитарным предприятиям, крестьянским (фермерским) хозяйствам такой порядок не установлен, а аналогичного рода злоупотребления правом могут иметь место. Следовательно, защита их интересов в соответствующих случаях возможна посредством признания определённого поведения злоупотреблением гражданским правом.

Кроме того, из сформулированного правила о необходимости делать прогноз о том, было ли гражданское право ограничено при детальном регулировании общественных отношений, следует необоснованность распространённого утверждения, что «сколько существует субъективных прав, столькими правами можно и злоупотребить» [145, с. 176].

Теперь обратим внимание на вопрос о том, опосредован ли частный интерес в личном или имущественном благе субъективным правом. Существующие в юридической литературе по этому вопросу суждения могут быть сведены к четырём позициям: вред может быть причинён интересам, как опосредованным, так и не опосредованным субъективными правами [21, с. 95; 153, с. 322; 340, с. 13; 458, с. 9; 567, с. 90]; вред может быть причинён лишь интересам, не опосредованным правами [9, с. 428; 185, с. 100]; использование права «во зло» возможно только при причинении вреда чужим правам [65, с. 430]; вред причиняется интересу управомоченного лица, поскольку запрет злоупотребления гражданским правом защищает интересы управомоченного лица от его собственного нерадения [424, с. 196].

Мы полагаем, что ограничивать возможность квалификации злоупотребления гражданским правом признанием того, что вред причиняется только правам или только интересам, не опосредованным правами, необоснованно. Более того, сфера, в которой происходит злоупотребление, позволяет иногда предполагать, какому частному интересу (опосредованному или не опосредованному субъективным правом) может быть причинён вред в результате осуществления права. Так, например, злоупотребление правом собственности на жилое помещение или на земельный участок предполагает, как правило, нарушение субъективного права соседа. Злоупотребление правом на свободное определение условий договора предполагает, как правило, причинение вреда законному интересу.

Вместе с тем при коллизии прав спор, действительно, требовал бы своего разрешения и при отсутствии законодательного запрета злоупотребления правом. И здесь возникает вопрос о том, каковы будут логические построения правоприменителя при наличии такой коллизии. Нам представляется, что такая коллизия будет разрешаться на основании гражданско-правовых принципов и исходя из ограничений, вытекающих из них. Поэтому доводы, которые были положены в основу сделанного нами вывода о том, что запрет злоупотребления правом защищает законные интересы участников гражданских отношений, а также интересы общества, выражающиеся в соблюдении нравственно-правовых принципов гражданского права, показывают, что и при коллизии прав злоупотребление правом одной из сторон — это основной критерий разграничения коллизионных интересов в случае, когда применительно к конкретной ситуации законодателем не создан механизм выстраивания баланса прав (вне контекста злоупотребления правом). Конфликт интересов — ситуация, когда «лицо устанавливает для себя такие пределы осуществления принадлежащего ему субъективного гражданского права, которые не совпадают с границами системы определённых правил поведения других субъектов права» [340, с. 13] - может быть разрешён посредством обращения к норме, запрещающей злоупотребление гражданским правом. В силу этого представляется верным рассмотрение запрета злоупотребления правом как другого способа сформулировать доктрину баланса интересов [569, с. 204].

Тезис же о том, что злоупотребление гражданским правом должно быть признано таковым после того, как суд установит, что лицо при осуществлении права посягает на собственный, неправильно понимаемый интерес [424, с. 196], не выдерживает критики. При этом исследователь, сделавший это утверждение, по нашему мнению, сам показал его несостоятельность. Так, С. Д. Радченко справедливо отмечает, что ситуацию, когда у значительного числа правоприменителей до сих пор существует представление о том, что задача гражданского права состоит в защите не частных, а публичных ценностей, следует оценивать негативно [424, с. 194]. Подход, нивелирующий возможность осознания лицом собственного интереса, нельзя признать обоснованным, поскольку в ином случае мы снова приходим к отрицанию субъективного права как такового и признанию того, что личность воспринимается как нечто вспомогательное и размывается в обществе и государстве.

Таким образом, вред при злоупотреблении гражданским правом может быть причинён как субъективным правам, так и не опосредованным субъективными правами законным интересам другого лица.

Теперь обратим внимание на следующий признак злоупотребления гражданским правом.

В юридической литературе отсутствует полемика касательно причинно-следственной связи (объективной связи между явлениями, существующей независимо от сознания конкретного лица) между действием (бездействием) и причинённым вредом при злоупотреблении гражданским правом. Исследователи проблемы злоупотребления правом обращают внимание лишь на то, что этот признак необходимо учитывать при квалификации злоупотребления правом [261, с. 51], и каких-либо существенных отличий между злоупотреблением правом и иными видами гражданских правонарушений с точки зрения проявления этого элемента состава не имеется [73, с. 229; 185, с. 93]. Так, А. В. Волков отмечает, что «поскольку материальный вред не является обязательным признаком для квалификации поведения в качестве злоупотребления правом, то вопрос о причинной связи разрешается в общегражданском порядке и не представляет больших трудностей» [73, с. 229]. П. А. Избрехт делает вывод, что какие-либо существенные отличия «между злоупотреблением правом и иными видами гражданских правонарушений с точки зрения проявления этого элемента состава отсутствуют и все те подходы к определению причинно-следственной связи, которые выделяются на сегодняшний день в научной литературе … вполне применимы к квалификации действий правообладателя в качестве злоупотребления правом» [185, с. 93].

Изложенное позволяет сделать следующие выводы.

Во-первых, вред является обязательным признаком любой формы злоупотребления гражданским правом. Вывод об обратном не учитывает специфики гражданско-правового регулирования и мер гражданско-правовой защиты и ответственности с их восстановительным, компенсационным характером. При этом участник гражданских правоотношений может защищать свои интересы посредством ссылки на запрет злоупотребления гражданским правом, в том числе, при наличии угрозы возникновения вреда.

Во-вторых, интересы участника гражданских правоотношений, которым причиняется вред при злоупотреблении гражданским правом, могут быть как опосредованными, так и не опосредованными субъективными правами.

В-третьих, вред при злоупотреблении гражданским правом причиняется правам или законным интересам другого лица, а также общественным интересам, выражающимся в соблюдении нравственно-правовых принципов гражданского права.

В-четвёртых, вывод о наличии существенного вреда общественным интересам, обеспечиваемым одним из нравственно-правовых принципов гражданского права, предполагает, что если бы законодатель детально урегулировал соответствующие общественные отношения, то в конкретной ситуации право лица было бы ограничено. Этот признак наличествует тогда, когда установлены определённые факты, предшествующие или сопутствующие осуществлению права.

В-пятых, причинно-следственная связь между осуществлением гражданского права и вредом (как признаком злоупотребления гражданским правом) какой-либо спецификой, по сравнению с иными гражданскими правонарушениями, не обладает.
3.3 Вина как признак злоупотребления гражданским правом

Под виной в гражданском праве традиционно понимают субъективное отношение лица в форме умысла или неосторожности к своему противоправному действию (бездействию) и его вредным последствиям [192, с. 123; 113, с. 883] либо к вредным последствиям, вызываемым собственным действием (бездействием) [110, с. 303]. При этом при характеристике умысла исследователи солидарны в том, что данная форма вины предполагает предвидение вредных последствий своего поведения и желание, сознательное допущение или безразличное отношение к их наступлению [110, с. 303; 273, с. 252], однако расходятся во взглядах относительно осознания лицом противоправности самого действия. По этому вопросу существуют три позиции: должно иметь место сознательное избрание лицом именно того варианта поведения, который является противоправным [273, с. 256; 482, с. 521]; установление отношения к действию для определения умысла не имеет юридического значения [110, с. 303]; необходимо осознание не противоправности, а антиобщественного характера своего поведения [192, с. 131]. Неосторожность как форма вины характеризуется тем, что субъект не осознавал противоправности своего поведения, а также не знал и не предвидел, но мог или должен был знать или предвидеть, что именно в результате его действий (бездействия) возможно наступление вреда [110, с. 303; 482, с. 522; 326, с. 56].

У исследователей проблемы злоупотребления гражданским правом, как правило, не порождает разногласий лишь утверждение о том, что одна из форм злоупотребления гражданским правом — осуществление права исключительно с намерением причинить вред другому лицу — характеризуется умышленной формой вины [180, с. 47; 511, с. 187]. По вопросам же о том, является ли вина квалифицирующим признаком других форм исследуемого явления и какая форма вины характерна для других проявлений злоупотребления гражданским правом, единства мнений нет. Помимо обозначенных дискуссионных вопросов имеются недостаточно исследованные вопросы: о влиянии презумпции разумности и добросовестности на презумпцию вины; о допустимости с точки зрения специфики гражданско-правового регулирования придания квалифицирующего значения виду умысла.

Обратимся к суждениям учёных по обозначенным вопросам.

По мнению О. Н. Садикова, вина является юридически значимым признаком лишь для шиканы, а применительно к иным формам, подпадающим под действие статьи, содержащей общий запрет злоупотребления правом, «вина не должна признаваться необходимым условием наличия злоупотребления правом» [113, с. 50; 461, с. 42]. Своё мнение профессор обосновывает тем, что «иное решение могло бы существенно ограничить сферу ее применения и снижать практическое воздействие на гражданский оборот» [461, с. 42].

Ряд исследователей, в том числе В. П. Грибанов, Т. К. Кодирзода, В. В. Подгруша, И. П. Третьякова, полагают, что злоупотребление гражданским правом может быть не только умышленным, но и неосторожным [31, с. 117; 130, с. 66−67; 137, с. 28−29; 158, с. 23; 180, с. 85; 224, с. 101; 227, с. 36; 355; 453, с. 406; 510, с. 72; 565, с. 9]. Указанные авторы свою позицию основывают, преимущественно, на том, что отсутствуют какие-либо основания для ограничения возможности квалификации поведения как злоупотребления правом лишь умышленной формой вины [130, с. 66−67; 565, с. 105].

Некоторые авторы, в том числе В. А. Рясенцев, П. А. Избрехт, И. В. Сазанова, считают, что злоупотребление гражданским правом всегда характеризуется виной в форме умысла [185, с. 83; 220, с. 111; 259, с. 9; 283, с. 114; 363, с. 11; 458, с. 9; 462, с. 64; 520, с. 73] (при этом П. А. Избрехт подчёркивает, что умысел во всех формах злоупотребления правом, за исключением шиканы, может быть как прямой, так и косвенный [185, с. 83]). О. А. Поротикова изначально придерживается данной точки зрения [366, с. 11], однако в последующем высказывает по этому вопросу не столь однозначные суждения [365, с. 159, 257]. Кроме того, некоторые исследователи считают необходимым дифференцированно оценивать отношение к поведению и его последствиям. Так, по мнению Н. Е. Наумова, «злоупотребление правом характеризуется прямым умыслом на удовлетворение личных интересов и прямым или косвенным умыслом на причинение вреда (в случае, когда имеет место шикана, умысел на причинение вреда совпадает с личным интересом)» [287, с. 8].

Доводы, приводимые в поддержку позиции о том, что форма вины при злоупотреблении правом характеризуется умыслом, сводятся к следующим: само понятие «злоупотребление правом» свидетельствует об умышленной форме вины [274, с. 125; 283, с. 114; 462, с. 64]; направленность действий правообладателя носит исключительно целевой характер [185, с. 82]; законодательный запрет злоупотребления правом направлен на пресечение девальвации ценности субъективного права для гражданского оборота, которая имеет место при сознательном извращении смысла субъективного права управомоченным лицом [220, с. 11; 365, с. 159]. Отметим также, что при квалификации преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 424 Уголовного кодекса Республики Беларусь «Злоупотребление властью или служебными полномочиями» [513], суды исходят из того, что отношение к последствиям является умышленным [132, с. 92−93]. Кроме того, И. О. Грунтов, поддерживая соответствующую практику, обосновывает, что конструкция состава, содержащегося в указанной статье, должна быть изменена: уголовная ответственность должна связываться с умыслом по отношению к последствиям, а не к деянию [132, с. 93, 120].

А. В. Волков считает, что злоупотребление правом в любом своём проявлении совершается с прямым умыслом [73, с. 18, 218], а умысел лица, допускающего злоупотребительное поведение, «направлен на внутреннюю сущность права — создание средствами гражданского права неравенства, а не на конкретный имущественный ущерб» [73, с. 19]. В обоснование своей позиции учёный приводит следующие аргументы: поскольку при планировании своих действий каждый субъект предполагает получить от них вполне определённые последствия, то и субъект гражданского права, по общему правилу, обязан нести ответственность только за те последствия своих деяний, которые содержались в его умысле [73, с. 215]; злоупотребление правом в большинстве случаев — это удел профессиональных юристов, чётко представляющих свои скрытые цели [73, с. 218]; признание прямого умысла в качестве квалифицирующего признака злоупотребления гражданским правом является барьером от необоснованной эксплуатации нормы, запрещающей злоупотребление правом [73, с. 155].

Относительно существующих взглядов на вину субъекта злоупотребления гражданским правом и доводов, приводимых в их поддержку, отметим следующее.

Позиция о том, что вина не должна признаваться необходимым условием злоупотребления гражданским правом, нам представляется не вполне обоснованной. Специфика субъекта злоупотребления гражданским правом не свидетельствует о том, что его виновность может быть исключена из перечня условий, необходимых для признания поведения недозволенным, а, напротив, предполагает создание дополнительных гарантий по недопущению чрезмерных ограничений гражданских прав.

Однако к увязыванию злоупотребления гражданским правом с умышленной формой вины или с прямым умыслом, по нашему мнению, также следует отнестись критически.

По поводу того, что имеет место умышленная форма вины, поскольку словосочетание «злоупотребление правом» или «употребление во зло» предполагает умышленную форму вины, учёными делались обоснованные замечания. «Едва ли правильно относить слова „во зло“ исключительно к субъективной стороне этого рода правонарушений и на этом основании отождествлять злоупотребление правом с поведением умышленным» [130, с. 66−67]. Основываясь лишь на этимологии слова, невозможно определить форму вины при злоупотреблении гражданским правом [455]. «Злоупотребление» можно понимать либо как «использование предмета злоупотребления на зло», то есть со злыми намерениями (субъективный критерий), либо как «использование предмета злоупотребления, причинившее зло» (объективный критерий). В первом значении злоупотребление возможно лишь с прямым или косвенным умыслом, во втором — как в форме умысла, так и неосторожности [455].

Обоснованность этой позиции подтверждается текстовым толкованием понятия «злоупотребление правом», а также существующей в доктрине полемикой относительно понимания зла (в контексте проблемы злоупотребления гражданским правом).

Злоупотреблять — это употреблять во зло, на худое дело, ко вреду, во вред себе или другому, извращать, обращать хорошее средство на худое дело [141, с. 608]; употреблять во зло, незаконно использовать что-нибудь во вред кому-нибудь или чему-нибудь [324, с. 189]. Второе определение показывает в большей степени то, как злоупотребление оценивается со стороны. «Определение же В. И. Даля демонстрирует злоупотребление изнутри: хорошее средство обращается на худое дело. В этом плане субъективное право, поскольку в нём, безусловно, отсутствует отрицательная смысловая нагрузка, является хорошим средством» [202, с. 22], и, соответственно, его можно употреблять во зло.

А по вопросу о том, что следует понимать под злом (в контексте злоупотребления правом) у правоведов единства мнений нет [22, с. 26; 73, с. 82, 90−91; 224, с. 98; 261, с. 71]. Анализ суждений авторов демонстрирует, что понимание зла конкретным исследователем (в контексте злоупотребления правом) во многом предопределено выводом соответствующего автора о сущности злоупотребления правом.

Таким образом, толкование словосочетания «злоупотребление гражданским правом» не позволяет сделать вывод, что лишь умышленная форма вины характерна для исследуемого явления.

Такой вывод невозможно сделать и исходя из того, что в уголовном праве злоупотребление властью или служебными полномочиями характеризуется умышленной формой вины. Необходимость в существовании различных подходов к формам вины в гражданском и уголовном праве сомнений не вызывает. В своё время редакционная коллегия по составлению Г У Российской империи обращала внимание, что «более или менее тяжкая вина учинившего противозаконное деяние должна быть и всегда и бывает поводом к определению за сие деяние наказания более или менее строгого, ибо мера оного должна быть определяема по большей или меньшей степени злонамеренности проступка» [120, с. 419]. В гражданском праве «достаточно знать, что сей вред произошёл не от случая, а от вины действовавшего при сем лица. Вознаграждение гражданское имеет целью удовлетворить по возможности за причинённый вред и сем привести также по возможности подвергшееся оному лицо в прежнее положение» [120, с. 420]. Иными словами, характер гражданско-правовой защиты и ответственности задаёт общее правило, в соответствии с которым формы вины в гражданском правонарушении — умысел или неосторожность.

Вместе с тем из общего правила могут быть исключения. И, соответственно, применительно к злоупотреблению гражданским правом необходимо выяснить, необходимо ли соответствующее изъятие.

Анализ подходов некоторых зарубежных государств показывает, что существуют две позиции по вопросу о том, следует ли злоупотребление гражданским правом увязывать с умышленной формой вины. Например, французский и швейцарский законодатели исходят из того, что злоупотребление гражданским правом может быть как умышленным, так и неосторожным [358, с. 94]. Германский и австрийский законодатели, напротив, урегулировали соответствующие общественные отношения таким образом, чтобы показать значимость умышленной формы вины [79, § 1295; 119, § 826]. Однако со временем немецкая судебная практика, основываясь на принципе добросовестности, отошла от этого правила и стала признавать, что злоупотребление гражданским правом может быть и неосторожным [27, с. 109; 201, с. 96]. В российской судебной практике единой позиции о значении умысла для признания поведения злоупотреблением правом нет [286], однако, имеется значительное количество дел, в которых неосторожность к последствиям не препятствует признанию соответствующего поведения противоправным. К примеру, суд квалифицировал как злоупотребление гражданским правом отказ в допуске представителя доверительного управляющего акциями умершего акционера на общее собрание акционеров из-за отсутствия сведений о доверительном управляющем в реестре акционеров общества, не установив, что отношение к последствиям соответствующего поведения являлось умышленным [414].

Изложенное представляется достаточным для утверждения о том, что отношение к последствиям при злоупотреблении гражданским правом может характеризоваться как умыслом, так и неосторожностью.

Теперь обратим внимание на отношение лица к своему поведению. Тот факт, что осуществление гражданского права как интеллектуально-волевой процесс [57, с. 132] предполагает умысел на действие (бездействие), не означает осознание его противоправности. Более того, лицо может быть убеждено, что его действие (бездействие) правомерно.

Вместе с тем причинно-следственная связь между осуществлением гражданского права (умышленным поведением) и соответствующим вредом предполагает, по крайней мере, неосторожность по отношению к действию (бездействию): субъект злоупотребления гражданским правом мог знать и предвидеть, что именно в результате его действия (бездействия) возможно наступление вреда. При этом для отдельных форм злоупотребления гражданским правом может быть характерен умысел, в том числе прямой умысел. Однако это, по нашему мнению, не влияет на юридические признаки злоупотребления гражданским правом. Это вызвано теми же особенностями гражданско-правовых отношений, которые обусловливают отсутствие оснований при установлении признаков определённого гражданского правонарушения выделять прямой и косвенный умыслы. Как отмечает Г. К. Матвеев, отсутствие различий в гражданском праве между прямым и косвенным умыслом связано с отсутствием различий между ними не в психологическом смысле, а в юридическом ввиду совпадения их гражданско-правовых (имущественных) последствий [273, с. 251].

Вместе с тем, поддерживая обоснованность общего правила, отметим, что в редких случаях из него возможны исключения, на что в своё время обращала внимание и редакционная коллегия, занимавшаяся составлением Г У Российской империи. Ею отмечалось, что качество умысла при совершении противоправного деяния в некоторых, хотя весьма редких, случаях может иметь значение: при определении, какое количество вознаграждения подлежит выплате за причинённые убытки [120, с. 421]. «Если кто испортит дорогу в намерении воспрепятствовать кому-либо приехать в надлежащее время на торги, он сверх взыскания на починку дороги или повреждённых чрез то экипажей обязан вознаградить за убытки, понесённые задержанным от неприбытия на торги» [120, c. 421]. При этом ситуации, в которых в гражданском праве, в том числе при определении правовых последствий злоупотребления гражданским правом, может быть придано значение виду умысла, определяются сутью гражданской ответственности, которая «клонится к уплате вознаграждения, эквивалентного причиненному вреду» [89, с. 309].

Теперь обратим внимание на вопрос о влиянии презумпции добросовестности и разумности на презумпцию вины.

У исследователей проблемы злоупотребления гражданским правом не вызывает сомнений, что бремя доказывания наличия злоупотребления гражданским правом должно быть возложено на сторону спора, полагающую, что другая сторона злоупотребляет своим правом [73, с. 160−161; 82, с. 54; 424, с. 76; 461, с. 42]. Лицо, заявляющее о злоупотреблении правом, должно доказать наличие действия (бездействия), его неблагоприятные последствия и причинно-следственную связь между ними [461, с. 42]. Вопрос возникает лишь относительно того, должна ли подлежать доказыванию вина. Мы полагаем, что действие презумпции разумности и добросовестности, а также связь объективных и субъективных признаков злоупотребления гражданским правом позволяет согласиться с выводом А. В. Волкова о том, что при рассмотрении вопроса о наличии в действиях лица признаков злоупотребления правом происходит нейтрализация действия презумпции вины [73, с. 159].

Исследование вины как признака злоупотребления гражданским правом показало следующее. В юридическом смысле отношение субъекта злоупотребления гражданским правом к последствиям поведения — умышленное или неосторожное. Вместе с тем признаки отдельных форм злоупотребления гражданским правом предполагают, что с психологической точки зрения отношение к последствиям может определяться умыслом, в том числе прямым умыслом (например, при осуществлении права исключительно с целью причинить вред).
3.4 Гражданско-правовые последствия злоупотребления гражданским правом

Вопрос о негативных последствиях, наступающих для лица, злоупотребляющего своим правом, относится к числу дискуссионных. Структурно можно выделить восемь наиболее полемизируемых вопросов: какие последствия с точки зрения конструкции нормы, запрещающей злоупотребление правом, возможны; что следует понимать под отказом в защите права; какие последствия необходимы с тем, чтобы достичь цели запрета злоупотребления гражданским правом; возможно ли признание сделки недействительной в результате злоупотребления участником (участниками) сделки правом (правами); возможно ли лишение лица субъективного права, явившегося средством злоупотребления правом; какова правовая природа отказа в защите права и лишения права; обязательно ли наступление соответствующих последствий; должно ли последствие шиканы отличаться от последствий иных форм злоупотребления гражданским правом.

Поскольку последствия, наступающие в результате совершения лицом правонарушения, с одной стороны, во многом обусловливают значимость соблюдения соответствующего нормативного предписания, а, с другой, являются гарантом защиты потерпевших, разрешение каждого из обозначенных вопросов имеет важное значение.

При этом данные вопросы в большинстве своём являются взаимосвязанными, и соответствующее разрешение одного из них может уменьшать практическую значимость ответов на другие, а также предопределять их. Например, различная оценка законодательства на предмет возможности наступления за злоупотребление правом определённых последствий связана не только с разницей во взглядах относительно значимости для разрешения этого вопроса конструкции статьи, запрещающей злоупотребление правом, но и пониманием формулировки «отказ в защите права». То есть вопрос о необходимости указания в статье, запрещающей злоупотребление правом, на возможность использования различных способов защиты, казалось бы, крайне важный при исследовании последствий злоупотребления гражданским правом, может потерять свою актуальность при определённом выводе относительно того, что следует понимать под отказом в защите права.

Итак, попытаемся разрешить каждый из обозначенных вопросов.

Отказ в защите права определяют как: оставление иска управомоченного лица без удовлетворения [421, с. 54]; отказ в защите того конкретного требования, которое заявило управомоченное лицо (истец либо ответчик) в судебном процессе в качестве своего основания, довода, аргумента [73, с. 242]; ограничение субъективного права на временной основе [112, с. 463]; гражданско-правовая санкция относительно-определённого характера, позволяющая органу, рассматривающему спор, выбрать в рамках общей возможности отказа в защите права ту конкретную форму отказа в защите права, которая в необходимой мере соответствует характеру данного конкретного случая [9, с. 433; 130, с. 99; 180, с. 12, 99, 142; 194, с. 81; 244, с. 51; 458, с. 10].

Приведённые подходы к определению понятия «отказ в защите права» показывают, что термин, при определённом смысловом наполнении, свидетельствует о возможности в целях защиты интересов лица, вред правам или законным интересам которого причинён при злоупотреблении гражданским правом, использовать различные способы защиты прав. Однако такой вывод возможен только в том случае, если согласиться с авторами, соответствующим образом толкующими указанное понятие.

В поддержку того, что отказ в защите принадлежащего лицу права является более широким понятием, приводятся два довода. Во-первых, отказ в защите гражданского права предполагает отказ в получении лицом блага и положительного результата, составляющих назначение данного права, что означает возможность осуществления гражданского права до тех пор, пока оно будет находиться под защитой, обеспечиваемой мерами государственного принуждения [516]. Во-вторых, понимание отказа в защите гражданских прав как оставления требования управомоченного лица без удовлетворения является слишком ограниченным, не раскрывающим глубокого социального смысла, заложенного в данной формуле закона [458, с. 10]. Первый аргумент показывает, что имеется определённая логика рассуждений, руководствуясь которой отказ в защите принадлежащего лицу права может быть истолкован как понятие более широкое по объёму, чем оставление требования управомоченного лица без удовлетворения. Вместе с тем приведённое толкование нельзя признать априори верным: возможен и иной подход, связанный с тем, что составляющей любого субъективного права является право на защиту. Так, например, хозяйственный суд Брестской области при рассмотрении одного из дел отказ в защите при злоупотреблении правом истолковал как временное ограничение охранной составляющей любого субъективного права — права на защиту [434]. Возможность различного толкования показывает, что ни один подход без дополнительной вводной не может быть признан верным.

Соответственно, понятие «отказ в защите права» возможно употреблять в широком значении, как включающее различные способы охраны прав и законных интересов, и узком значении, как тождественное оставлению требования управомоченного лица без удовлетворения. Вместе с тем, если рассматривать отказ в защите права как единственно возможное последствие злоупотребления гражданским правом, то ответ о смысловом значении понятия, заложенном в ст. 9 ГК, напрямую связан с ответом на вопрос, какое толкование термина обеспечивает всемерную охрану прав и законных интересов лиц, потерпевших от злоупотребления гражданским правом. И в этом плане, по нашему мнению, состоятелен второй довод, касающийся не собственно смысла соответствующей формулировки, а того, почему лишь оставление требования управомоченного лица без удовлетворения как последствие злоупотребления правом является недостаточным последствием злоупотребления правом.

Однако если в судебной практике некоторых зарубежных стран, в том числе тех, в которых отказ в защите права признавался в качестве единственно возможного последствия злоупотребления правом, наблюдается расширительное толкование указанного понятия, то в отечественной судебной практике злоупотребление гражданским правом, как правило, увязывается с возможностью отказать в удовлетворении заявленного искового требования. В силу этого с тем, чтобы гарантировать возможность использования различных способов защиты гражданских прав в соответствующих случаях, недостаточно лишь указания на возможность отказа в защите права (так как это было в соответствии со ст. 10 Гражданского кодекса РФ до вступления в силу внесённых в неё 30 декабря 2012 г. изменений).

Однако, как мы обращали внимание, из п.п. 2, 3 ст. 9 ГК, следует, что последствием злоупотребления гражданским правом может быть не только отказ в защите принадлежащего лицу права, но также и возложение обязанности восстановить положение лица, потерпевшего от злоупотребления, и возместить причинённый ущерб [99]. Обращает на себя внимание, что этот вывод, следующий непосредственно из ст. 9 ГК, в отечественной судебной практике иногда игнорируется. Хозяйственный суд Брестской области при разрешении одного из дел сделал вывод, что «возможность отказа в защите права — это единственная гражданско-правовая санкция, которая может быть применена к лицу, злоупотребляющему своими гражданскими правами» [434]. Хотя необоснованность указанного вывода, как нам кажется, пояснений не требует, вопрос о возможности использования в соответствующих случаях способов защиты, не поименованных в статье, запрещающей злоупотребление правом, остаётся открытым. О. А. Слепенкова такой возможности не исключает [479, с. 56]. Однако большинство исследователей проблемы злоупотребления правом, в том числе Ю. А. Амельченя [21], О. А. Бакиновская [21], Е. Ю. Маликов [259, с. 10], В. С. Петрищев [352], А. М. Эрделевский [558, с. 23], считают, что возможные правовые последствия ограничены теми, которые указаны в статье, запрещающей злоупотребление правом. В связи с этим отметим следующее.

Позиция о возможности наступления последствий, лишь предусмотренных в статье, запрещающей злоупотребление правом, как и противоположная ей, имеет под собой определённую теоретическую основу. С одной стороны, наличие в одной статье помимо гипотезы и диспозиции ещё и санкции позволяет предположить, что указанные санкции являются единственно возможными. С другой стороны, тот факт, что при злоупотреблении правом вред может быть причинён субъективному праву лица, не позволяет исключать из способов защиты соответствующего права способы, поименованные в ст. 11 ГК. Соответственно, вопрос о возможности использования способов защиты прав, предусмотренных ст. 11 ГК и не названных в ст. 9 ГК, существует лишь тогда, когда при злоупотреблении гражданским правом вред причиняется интересу, не опосредованному субъективным правом. Таким образом, при наличествующем правовом регулировании у участников гражданских правоотношений нет гарантии, что в случае, если другой участник злоупотребляет предоставленным ему правом, то суд вне зависимости от подлежащего применению способа защиты признает такое поведение злоупотреблением правом. Для того, чтобы обеспечить соответствующую гарантию, необходимо совершенствование правового регулирования.

Вместе с тем по вопросу о том, необходима ли такого рода гарантия, единства мнений нет.

Признаком, позволяющим все позиции авторов о необходимых последствиях злоупотребления правом разделить на две группы, является достаточность отказа в защите конкретного требования, заявленного управомоченным лицом в судебном процессе. Одни исследователи (А.В. Волков [73, с. 242], И. В. Сазанова [462, с. 10]) считают такой отказ единственно необходимым последствием злоупотребления гражданским правом. Свою позицию сторонники этой точки зрения обосновывают надобностью предупреждать злоупотребление «правом на право» [73, с. 159−160]. Другие исследователи (М.В. Ибрагимова [180, с. 115], В. А. Рясенцев [458, с. 10]) на обозначенный вопрос отвечают отрицательно. Однако взгляды авторов, настаивающих на необходимости наступления для лица, злоупотребившего своим правом, иных правовых последствий (помимо отказа в удовлетворении соответствующего требования) также неоднородны.

Относительно признания сделки недействительной как последствия злоупотребления правом высказываются диаметрально противоположные выводы, обоснование которых лежит в плоскости как возможного, так и необходимого.

Одни авторы (А.Ю. Белоножкин и П. М. Филиппов [516], А. Я. Курбатов [245, с. 46], К. И. Скловский [477, с. 49]) считают, что если в результате поведения обладателя субъективного права были совершены сделки, нарушающие права и законные интересы других лиц, у потерпевшего должна быть возможность требовать признания соответствующих сделок недействительными с момента их совершения.

Другие (В.С. Петрищев [352], С. Д. Радченко [424, с. 134], И. В. Сазанова [462, с. 11], А. М. Эрделевский [558, с. 23]), напротив, полагают, что в результате злоупотребления правом сделка не может быть признана недействительной. В пользу этого суждения приводятся следующие аргументы: наличие в статье, запрещающей злоупотребление правом, права суда отказать в защите права является специальным правовым последствием и предопределяет невозможность признать соответствующую сделку недействительной [352; 558, с. 23]; возможность совершения сделки вообще не является субъективным правом, осуществлением которого можно злоупотребить, она входит в содержание гражданской правоспособности субъекта гражданского права [558, с. 23]; в качестве злоупотребления правом может быть квалифицировано только действие по осуществлению права, а не основание возникновения права [424, с. 134]; при наличии такого последствия будут страдать права и законные интересы контрагентов по сделке, не допустивших нарушений [477, с. 47].

Основываясь на выше приведённом анализе признаков злоупотребления гражданским правом, мы можем сделать вывод о необоснованности первых трёх аргументов о невозможности признавать сделку недействительной. Что касается довода о том, что при наличии такого последствия будут страдать права и законные интересы контрагентов по сделке, не допустивших нарушений, заметим, что он не опровергает возможность наступления последствия в виде признания сделки недействительной, а показывает, что лишь при злоупотреблении гражданским правом каждой стороной, сделка может быть признана недействительной [202, с. 135]. Этой же логикой, как правило, руководствуются и российские суды при признании сделок недействительными в результате злоупотребления правом.

Так, признавая недействительным договор купли-продажи доли, суд констатировал наличие злоупотребления правом с обеих сторон. Директор общества, выступивший от имени единоличного исполнительного органа продавца, отчуждая долю по многократно заниженной цене, действовал вопреки интересам общества и целям, ради которых оно создавалось. Покупатель же, как следует из установленных судом обстоятельств, действовал недобросовестно (злоупотребил правом), поскольку воспользовался тем, что директор общества действовал явно в ущерб обществу [331]. Полагаем, что при наличии соответствующих обстоятельств и белорусский суд мог бы признать сделку недействительной. Отметим, что в такой ситуации признание сделки недействительной как злонамеренного соглашения представителя одной стороны с другой (умышленного сговора, повлекшего неблагоприятные последствия для представляемого вне зависимости от того, получил ли представитель какую-либо выгоду от совершения сделки или она была совершена с целью нанесения ущерба представляемому) [99, ст. 180; 302] невозможно в силу отсутствия отношений представительства.

Кроме того, в некоторых случаях недействительной в силу злоупотребления гражданским правом может быть признана и односторонняя сделка. Так, например, судебная коллегия по экономическим делам Верховного Суда Республики Беларусь, признавая недействительным государственную регистрацию ООО «А», создаваемого в результате выделения из ООО «Б», сделала вывод о злоупотреблении гражданским правом ООО «Б» и учредителями ООО «А» в силу использования заявительного принципа регистрации субъектов хозяйствования во вред интересам истца [381].

Таким образом, признание сделки недействительной — одно из необходимых последствий злоупотребления гражданским правом.

Различия во взглядах относительно лишения субъективного права как последствия злоупотребления гражданским правом также связаны с разным видением авторами необходимости и возможности соответствующего последствия, в том числе с соотношением объёмов понятий «отказ в защите права» и «лишение права». Так, М. В. Ибрагимова [180, с. 12, 142], А. Ю. Белоножкин и П. М. Филиппов [516] лишение права не включают в объём понятия «отказ в защите права». Они полагают, что в объём последнего помимо отказа в конкретном способе защиты права, на котором настаивает управомоченное лицо, входят лишь отказ в защите определённой избранной формы осуществления гражданского права; возложение на управомоченное лицо обязанности устранить последствия своих действий. Напротив, лишение права как возможное проявление отказа в защите права рассматривают М. М. Агарков [9, с. 432], О. С. Иоффе и В. П. Грибанов [130, с. 99], П. А. Избрехт [185, с. 24−25]. А. А. Кузнецов обосновывает возможность исключения из закрытого акционерного общества акционера, злоупотребляющего своими правами [241, с. 10−11]. Отдельно акцентируют внимание на необходимости такого последствия, как лишение права, Ю. С. Васильев [61, с. 20] и Л. А. Куликова [244, с. 51]. О. А. Поротикова, дифференцируя последствия, наступающие за шикану и иные формы злоупотребления правом, утверждает, что за совершение шиканы, являющейся квалифицированным случаем злоупотребления гражданским правом, «в законодательстве должна быть установлена более жесткая санкция, чем за злоупотребление правом в иных формах, — лишение права» [366, с. 12].

Итак, попытаемся разрешить обозначенный вопрос.

Необходимость наступления тех или иных гражданско-правовых последствий для лица, злоупотребившего своим гражданским правом, прежде всего, определяется их достаточностью для защиты нарушенных прав или законных интересов лица, в отношении которого допущено злоупотребление. И, соответственно, вывод о необходимости ограничения гражданско-правовых последствий, наступающих для правонарушителя, можно признать обоснованным только тогда, когда перечень предлагаемых последствий будет достаточным для защиты прав или законных интересов лиц, потерпевших от злоупотребления гражданским правом.

В ряде случаев для такого рода защиты достаточно оставить требование управомоченного лица без удовлетворения. В судебной практике оставление требования управомоченного лица без удовлетворения имеет место, как правило, тогда, когда к моменту предъявления иска материально-правовой интерес истца уже был удовлетворён [400], либо когда сделка, о признании недействительности которой просит лицо, не нарушает его прав и законных интересов [442]. В юридической литературе приводятся и другие ситуации, при которых соответствующий отказ позволяет защитить участника гражданских правоотношений от злоупотребления гражданским правом [7, с. 80].

Вместе с тем, поскольку указанное последствие достаточно лишь тогда, когда есть только возможность причинения вреда, и со стороны суда ещё может иметь место предупреждение негативных последствий от действия, входящего в состав злоупотребления гражданским правом [199, с. 41], во многих случаях требуются иные способы защиты.

Недопустимость ограничения гражданско-правовых последствий злоупотребления гражданским правом лишь оставлением требования управомоченного лица без удовлетворения подтверждается следующим. Во-первых, пресечение правонарушений не может быть ограничено превенцией. «По общепринятой в народе морали, мера наказания должна соответствовать тяжести содеянного зла» [481, с. 408]. Во-вторых, ситуация, когда негативные последствия наступают за действие, входящее в состав злоупотребления правом, которое только может привести к вредоносному результату, и исключаются за действие, приведшее к такому результату, является алогичной, поскольку «более тяжкое» по своей вредности поведение выводится из сферы нормативно недопустимого. «Уровень противоречия между поведением правонарушителя и интересами иных субъектов права … бывает неодинаков, но он не меняет негативного характера реакции государства на допущенное правонарушение» [482, с. 503]. Таким образом, отказ в защите конкретного требования, заявленного управомоченным лицом в судебном процессе, является лишь одним из необходимых способов защиты от злоупотребления правом. В результате воздействия на лицо, злоупотребляющее гражданским правом, и наступления определённых последствий, должна быть достигнута цель нейтрализации негативных последствий от действия, входящего в состав злоупотребления правом.

В силу этого отечественный законодатель обоснованно в ст. 9 ГК указал на то, что на лицо, злоупотребившее своим правом, может быть возложена обязанность восстановить положение лица, потерпевшего от злоупотребления, и возместить причинённый ущерб.

Например, такой способ защиты прав, как восстановление положения, существовавшего до нарушения права, — возложение судом обязанности на ответчика восстановить систему отопления нежилого помещения, принадлежащего истцу, — был востребован, поскольку действия продавца нежилого помещения после совершения сделки, выразившиеся в прекращении подачи тепловой энергии к этому помещению путём разрыва внутренней тепловой сети здания, признаны злоупотреблением правом [389].

Взыскание убытков в российской судебной практике применялось, например, тогда, когда злоупотребление правом выразилось в ограничении доступа работников арендатора в помещение, в котором хранились холодильные установки с принадлежащими ему продуктами, а также в прекращении подачи электроэнергии к холодильным установкам, что повлекло гибель части продуктов [403]. Взыскание убытков в соответствующих случаях признаётся необходимым последствием во французской и немецкой судебной практике [36, с. 314; 354, с. 299−300].

Однако и большинство других способов защиты, поименованных в ст. 12 ГК, но не названных в ст. 9 ГК, могут быть использованы. При этом применительно к некоторым из этих способов охраны прав обнаруживается их актуальность в типичных ситуациях.

Так, присуждение к исполнению обязанности в натуре имеет место при уклонении лица от выполнения действия, которого от него разумно было ожидать: от регистрации права собственности [405], от принятия мер по приведению технической документации жилого дома в соответствие с планировочной структурой после её самовольного изменения [429].

Изменение правоотношения, как правило, используется для уменьшения размера требуемого лицом: необоснованно завышенных процентов при невозврате кредита в срок [382], чрезмерно высокой платы по коммерческому кредиту [386]. Как мы уже обращали внимание ранее, до прямого закрепления в п. 4 ст. 366 ГК права суда в соответствующих случаях уменьшать сумму подлежащих уплате процентов за пользование чужими денежными средствами, суды соответствующее уменьшение производили на основании ст. 9 ГК [369; 375]. Однако, как показывает германская судебная практика, в таких случаях изменение правоотношения может быть связано и с увеличением суммы, подлежащей уплате [140, с. 88−89; 597, с. 21]. Например, при рассмотрении одного из дел немецким судом признано, что, несмотря на отсутствие в договоре найма дома каких-либо специальных указаний, в ситуации, когда обязанность топить дом возложена на собственника, а стоимость отопления за 2 года достигла суммы, равной наёмной плате за 10 лет, договор на основании § 242 ГГУ подлежит изменению [140, с. 88−89].

Пресечение действий, нарушающих право (создающих угрозу его нарушения), как способ защиты в соответствующих случаях использовался во французской судебной практике: собственнику земельного участка предписано не производить раскопок на своём участке исходя из того, что уже произведённые работы по бурению были особенно вредными для соседних источников; произведённые раскопки ничем не могли быть полезны для собственного источника; право пользоваться и распоряжаться вещью самым абсолютным образом умеряется естественной и законной обязанностью не причинять собственности другого никакого вреда [160, с. 106−107].

В немецкой судебной практике признаётся, что из § 826 ГГУ может следовать обязанность заключить договор [584, с. 49]. Отечественные авторы Е. В. Ермоленко и М. Ю. Макарова также отмечают, что в некоторых случаях правовым последствием злоупотребления гражданским правом может быть возложение обязанности заключить договор [166, с. 130].

Кроме того, иногда возникает необходимость в применении такого последствия, как лишение права в том смысле, что данное право охраняться больше не будет (то есть имеет место прекращение права) [327] (по справедливому утверждению М. М. Агаркова, формулировка «лишение гражданского права» охраны может означать не только прекращение права, но и то, что лишь конкретное осуществление права рассматривается как противоправное поведение [9, с. 432, 433]). Такая ситуация имеет место тогда, когда прекращение права, — это единственная возможность для защиты лица, вред правам или законным интересам которого причинён при злоупотреблении правом [381; 409]. Так, например, при признании права на удержание имущества злоупотреблением гражданским правом и удовлетворении на этом основании иска об истребовании имущества из чужого незаконного владения [409; 428], по сути, происходит лишение права на удержание.

Вместе с тем востребованность в некоторых случаях этой меры не устраняет её опасности. Как справедливо отмечает Ю. С. Гамбаров, возможность лишь ограничений осуществления права, а не уничтожения самого права, смягчает их опасность для обеспеченности гражданского оборота [83, с. 348]. И здесь перед нами в очередной раз встаёт вопрос, как оградить личность от необоснованных ограничений её прав, а, с другой, не допустить ситуаций, когда субъект злоупотребления правом будет «скрываться» за невозможностью применить к нему соответствующее последствие. При этом специфика гражданско-правового регулирования, способов защиты, очевидно, свидетельствует о том, что целью санкции (в том числе и лишения права, если допустить его возможность) за злоупотребление правом (в ситуации, когда негативные последствия от действия наступили) является восстановление (способствование восстановлению) положения, существовавшего до злоупотребления правом. В силу этого о лишении права как санкции за злоупотребление правом можно вести речь лишь в случаях, когда цель, которую лицо преследует при осуществлении права, может быть достигнута иным способом (у лица, злоупотребляющего своим правом, есть иная правовая возможность защитить свой законный интерес). В других случаях лишение гражданского права может иметь место лишь тогда, когда на это специально указано в законодательстве. Так, при разрешении спора об исключении участника ООО его поведение, которое при отсутствии специального регулирования можно было бы признать противоправным на основании ч. 1 п. 1 ст. 9 ГК, не могло бы повлечь последствие в виде лишения права при отсутствии указания на это в ч. 3 ст. 103 Закона Республики Беларусь от 9 декабря 1992 г. «О хозяйственных обществах» [317].

Помимо этого можно смоделировать ситуации, в которых лицо, правам и законным интересам которого причинён вред при злоупотреблении гражданским правом, будет нуждаться и в ряде иных способов защиты. Вместе с тем мы не можем согласиться с А. Ю. Белоножкиным и П. М. Филипповым, полагающими, что последствия, наступающие в результате злоупотребления правом, могут быть связаны со всеми без исключения способами охраны прав [516]. «Общими правовыми последствиями злоупотребления субъективным гражданским правом следует считать такие санкции, которые не будут связаны с дополнительными обременениями для субъекта злоупотребления, но будут способствовать восстановлению существующего до злоупотребления положения» [180, с. 12]. Поскольку соответствующая санкция не имеет цели наказания лица, злоупотребившего правом [14; 224, с. 155], воздействие запрета злоупотребления гражданским правом обладает не столько «разрушительным», сколько обеспечительным действием.

Правильность такого восприятия подтверждается и анализом нормативных положений, связь между которыми и запретом злоупотребления правом носит субординационный характер. Так, например, п. 4 ст. 372 ГК воспринимается, прежде всего, как некий гарант прав лица, пострадавшего от нарушения обязательства. Однако если предположить, что соответствующее правило отсутствует в гражданском законодательстве, то утверждение о необходимости привлекать лицо к гражданско-правовой ответственности за умышленное нарушение обязательства, несмотря на то, что договор исключает такую возможность, воспринимается, прежде всего, как ограничение свободы в определении условий договора, и только при последующем осмыслении — как обеспечение интересов лица, потерпевшего от нарушения обязательства. Точно такой же ход мыслей характерен и для многих других ограничений гражданских прав, которые при их отсутствии в законодательстве могли бы быть расценены как подпадающие исключительно под общий запрет злоупотребления правом, а также и для самого злоупотребления правом.

В силу изложенного полагаем, что последствием злоупотребления гражданским правом не может быть взыскание неустойки. Наступление названных последствий за злоупотребление правом невозможно в силу того, что их применение не согласуется с назначением запрета злоупотребления гражданским правом, не позволяет предотвратить вредоносный результат и не восстанавливает прежнее положение лица, потерпевшего от злоупотребления гражданским правом. В силу этой же причины нам представляются ошибочными воззрения В. А. Рясенцева и О. А. Поротиковой, в соответствии с которыми при выборе санкций, в том числе при определении необходимости в такой санкции, как лишение права, следует учитывать степень вины правонарушителя [366, с. 12; 458, с. 10].

Изложенное показывает, что с точки зрения практики необходимыми в соответствующих случаях являются меры охраны прав и законных интересов самого различного свойства, за исключением взыскания неустойки. Однако для того, чтобы признать законодательно допустимым применение способов защиты прав к защите нарушенных интересов необходима соответствующая «законодательная связка». Для этого следует указать в ст. 9 ГК, что лицо в соответствующих случаях для защиты своих прав или законных интересов может использовать способы защиты прав, предусмотренные в ст. 11 ГК. При этом уточнение, что взыскание неустойки не может быть последствием злоупотребления правом, не требуется, поскольку с помощью указанного способа невозможно защитить права или законные интересы, нарушенные при злоупотреблении правом.

Помимо собственно перечня и специфики последствий дискуссионным является вопрос об обязательности их наступления. Почвой для такой полемики является наличие в статье, регламентирующей запрет злоупотребления правом, указания на то, что суд, при наличии злоупотребления правом, может отказать лицу в защите принадлежащего права [99, ст. 9].

Ю. А. Амельченя [14], О. А. Бакиновская [14], С. С. Вабищевич [266, с. 378], Н. А. Ковалёва [220, с. 12], И. А. Тимаева [504, с. 19] полагают, что поскольку суд наделён правом отказать лицу в защите принадлежащего ему права, постольку судейское усмотрение будет решающим. Для искоренения подобного Н. А. Ковалёва предлагает закрепить не право, а обязанность суда отказывать в защите права злоупотребляющему им лицу [220, с. 12]. В. А. Белов [29, с. 52], А. Ю. Белоножкин и П. М. Филиппов [516], И. П. Третьякова [511, с. 187], В. В. Манкевич [263, с. 437] также отмечают необходимость совершенствования нормы, запрещающей злоупотребление правом, полагая, что суду законодательно должна быть вменена обязанность отказать в защите гражданского права, которым лицо злоупотребляет.

Противоположного мнения придерживаются А. В. Волков [73, с. 250], И. В. Сазанова [462, с. 163]. И. В. Сазанова свой вывод основывает на оценочности признаков злоупотребления правом и отмечает, что «соответствующая формулировка создает условия для детального и глубокого анализа всех обстоятельств дела и, по сути, ориентирует суд на необходимость внимательного изучения фактических оснований для применения запрета злостного правопользования» [462, с. 163].

По нашему мнению, позиция о необходимости замены слова «может» на — «обязан» для недопущения неприменения последствий судом к правонарушителю при наличии в его действиях злоупотребления правом имеет рациональное зерно. Ни одно указание законодателя на то, что суд может что-то сделать, не следует толковать как предоставление суду возможности произвольно пользоваться своим правом. Иное толкование противоречит теории юридических фактов и значению судебного постановления для квалификации определённого правового явления (в частности, злоупотребления гражданским правом). Любой акт индивидуального регулирования, в том числе и судебное постановление, является юридическим фактом, поскольку при его отсутствии не будет и соответствующих правовых последствий. Однако этот факт, на что верно обращается внимание в доктрине, лишь аккумулирует юридическое содержание фактического состава, подводит итог его развитию [561, с. 18−19], играя при этом «роль дополнительного юридического факта, в связи с которым приходят в движение правовые отношения» [246, с. 59]. То же обстоятельство, что злоупотребление правом «становится фактом не иначе как в результате судебного решения» [477, с. 45], не свидетельствует о том, что судебное постановление создаёт новые или изменяет, прекращает существующие субъективные гражданские права и обязанности. «Суд не преобразовывает материальные правоотношения, он предоставляет защиту существующему субъективному гражданскому праву уполномоченного лица» [529, с. 90], а «акт суда не приобретает значения конституирующего элемента гражданского (материального) правоотношения» [529, с. 97]. Включение судебного постановления в фактический состав лишь защищает право лица на возникновение, изменение или прекращение определённых правоотношений и обеспечивает контроль со стороны государства за возникновением, изменением, прекращением соответствующих правовых отношений. Т. е. суд лишь устанавливает «действительность» злоупотребления правом, тем самым порождая определённые правовые последствия.

Хотя присутствие в каком-либо судебном постановлении указания на то, что, несмотря на имеющее место злоупотребление правом, суд не считает необходимым применить соответствующие последствия, вряд ли возможно, в судебной практике встречаются дела, когда использование злоупотребления правом в качестве одного из оснований иска остаётся без какой-либо правовой реакции суда [430]. В силу этого обоснованным представляется принятие определённых мер, направленных на недопущение восприятия судами вопросов о квалификации злоупотребления правом и применении соответствующих последствий в качестве тех, разрешение которых зависит исключительно от усмотрения суда.
Однако мы не можем поддержать и вывод ряда учёных о необходимости изменения формулировки соответствующей статьи путём замены слова «может» на слово «обязан». Такая формулировка свидетельствует, что даже без ссылки стороны на злоупотребление правом в обязательном порядке следует констатировать наличие злоупотребления правом. Это в силу действующего в гражданском процессе принципа состязательности, в силу того, что вторжение суда по своему усмотрению в правоотношения сторон должно являться исключением, нежели правилом, представляется необоснованным и может негативно отразиться на правоприменительной практике. Такой подход согласуется и с классификацией императивных правовых норм гражданского права по признаку обязательности и процедуры их применения [267, с. 75].

Таким образом, необходимо не внесение изменения в соответствующую формулировку ст. 9 ГК, а разъяснение Верховным Судом Республики Беларусь недопустимости толкования слова «может» как предоставления суду возможности применения последствий, вызываемых конкретным юридическим фактом, по своему усмотрению.

Ещё одним вопросом, на который в доктрине даны различные ответы, является вопрос относительно места в системе гражданско-правовых охранительных мер отказа в защите права.

А.В. Волков, не вдаваясь в анализ возможности рассматривать соответствующее последствие в качестве способа защиты или меры ответственности, отмечает, что её следует рассматривать в качестве совершенно особого явления [73, с. 240−241]. Т. И. Илларионова [186, с. 5, 48], П. А. Избрехт [185, с. 175] считают, что названное последствие является мерой гражданско-правовой ответственности. При этом Т. И. Илларионова, классифицируя формы гражданско-правовой ответственности на штрафные, компенсационные и пресекательно-поражающие меры, к последним относит отказ в защите права [186, с. 5, 48].

Т.В. Абаева и Т. В. Дерюгина утверждают, что отказ в защите права — не мера гражданско-правовой ответственности, а мера охраны права от нарушения [2, с. 113; 145, с. 162−163]. Т. В. Абаева отмечает, что отказ в защите права, хотя и подпадает под общее понятие юридической ответственности как любых неблагоприятных последствий правонарушения, не является мерой юридической ответственности в смысле воздействия на правонарушителя с целью создания для него дополнительных неблагоприятных последствий [2, с. 113−114].

Для ответа на обозначенный вопрос необходимо определить, в чём отличие мер гражданско-правовой ответственности от иных способов защиты права. Несмотря на то, что единства мнений по этому вопросу среди цивилистов нет, наиболее распространённой является точка зрения о том, что меры гражданско-правовой ответственности в отличие от иных способов защиты создают для нарушителя дополнительные неблагоприятные последствия [185, с. 175; 193, с. 14]. Эти последствия выражаются в виде лишения субъективных прав, возложения новых или дополнительных обязанностей и увеличивают объём обязанностей лица по сравнению с тем объёмом обязанностей, которыми лицо обладало до совершения правонарушения [193, с. 14].

Соответственно, основным вопросом, от которого зависит тот или иной вывод о правовой природе такого последствия злоупотребления правом, как отказ в защите права, зависит от того, накладывает ли оно какие-то дополнительные обременения на лицо, злоупотребляющее своим правом. В силу того, что при моделировании конкретного правоотношения участник гражданских правоотношений мог спрогнозировать, что правовой возможности у лица соответствующим образом действовать (бездействовать) не было, а суд в последующем лишь подтверждает этот факт и отказывает в защите права, то дополнительные обременения на лицо не возлагаются. Таким образом, отказ в защите права при злоупотреблении гражданским правом не является мерой ответственности.

Выводы по главе 3

Исследование состава и гражданско-правовых последствий злоупотребления гражданским правом позволяет прийти к следующим выводам.

Во-первых, осуществление гражданского права как признак злоупотребления гражданским правом может выражаться в действии, бездействии, совокупности действий как одного, так и нескольких управомоченных лиц.

Во-вторых, вред при злоупотреблении гражданским правом причиняется правам или законным интересам другого лица, а также общественным интересам, охраняемым одним из нравственно-правовых принципов гражданского права. Участник гражданских правоотношений может защищать свои интересы посредством ссылки на запрет злоупотребления гражданским правом, в том числе, при наличии угрозы возникновения вреда.

В-третьих, вывод о существенном нарушении нравственно-правового принципа гражданского права предполагает, что если бы законодатель детально урегулировал соответствующие общественные отношения, то в конкретной ситуации право лица было бы ограничено. Этот признак наличествует тогда, когда установлены определённые факты, предшествующие или сопутствующие осуществлению права.

В-четвёртых, проявление причинно-следственной связи между осуществлением гражданского права и соответствующим вредом (как признаком злоупотребления гражданским правом) какой-либо спецификой по сравнению с иными гражданскими правонарушениями не обладает.

В-пятых, отношение субъекта злоупотребления гражданским правом к последствиям своего поведения — умышленное или неосторожное.

В-шестых, совокупность выявленных признаков злоупотребления гражданским правом позволяет сформулировать дефиницию исследуемого явления: злоупотребление гражданским правом — осуществление гражданского права в виде действия или бездействия, приводящее к умышленному или неосторожному причинению вреда правам или законным интересам другого лица и существенному нарушению одного из нравственно-правовых принципов гражданского права.

В-седьмых, для предупреждения или устранения негативных последствий злоупотребления гражданским правом может быть востребовано большинство поименованных законодателем способов защиты гражданских прав. В норме ГК, касающейся соответствующих последствий, необходимо указать, что лицо для защиты своих прав или законных интересов может использовать способы защиты прав, предусмотренные в ст. 11 ГК.

В-восьмых, судебное постановление суда общей юрисдикции или третейского суда, хотя и относится к фактам, необходимым для констатации наличия злоупотребления гражданским правом, лишь юридически подтверждает произошедшее. Указание законодателем Республики Беларусь на то, что суд вправе отказать в защите принадлежащего лицу права в случае злоупотребления правом не следует толковать как предоставление суду возможности применения последствий, вызываемых конкретным юридическим фактом, по своему усмотрению. При наличии индивидуально-определяемых фактов, свидетельствующих о злоупотреблении гражданским правом, а также указания на это заинтересованного лица, суд должен применить соответствующие последствия.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Основные научные результаты диссертации

1. Теоретико-правовая модель злоупотребления гражданским правом может быть представлена в виде совокупности следующих элементов: существование субъективных гражданских прав; отрицание их абсолютного характера; возможность оценки поведения на основании не только норм положительного, но и естественного права; возможность использования нравственных ценностей при правовой оценке поведения; исключительная цель причинить вред как основа недопустимости одного из проявлений злоупотребления гражданским правом.

Указанная модель злоупотребления гражданским правом позволяет объяснить существование разнообразных, в том числе противоположных, взглядов на сущность злоупотребления гражданским правом, наличие в различные исторические периоды и в разных государствах отличающихся друг от друга представлений о правовой регламентации запрета злоупотребления гражданским правом, может быть использована при систематизации подходов к пониманию злоупотребления гражданским правом [1-А; 9-А; 12-А; 13-А].

2. В Республике Беларусь теоретико-правовая модель злоупотребления гражданским правом имеет особенности, выражающиеся в следующих положениях: возможность защиты интересов участников гражданских правоотношений вне зависимости от их противоречия интересам иных участников гражданских правоотношений, общественным и государственным интересам; возможность оценки поведения на основании принципов гражданского права; возможность оценки поведения на основании нравственно-правовых ценностей; признание поведения одного участника гражданских правоотношений злоупотреблением гражданским правом влечёт признание права за другим участником таких правоотношений; цель причинить вред может свидетельствовать о злоупотреблении гражданским правом тогда, когда из обстоятельств дела следует, что осуществление гражданского права не может иметь другой цели.

Особенности проявления теоретико-правовой модели злоупотребления гражданским правом в Республике Беларусь позволяют определить направления совершенствования законодательства и развития правоприменительной практики по пресечению различных проявлений злоупотребления гражданским правом [1-А; 9-А; 12-А; 13-А].

3. Злоупотребление гражданским правом представляет собой осуществление гражданского права в виде действия или бездействия, приводящее к умышленному или неосторожному причинению вреда правам или законным интересам другого лица и существенному нарушению одного из нравственно-правовых принципов гражданского права (добросовестности, разумности и др.).

Предложенная дефиниция содержит неотъемлемые признаки злоупотребления гражданским правом, подлежащие установлению при квалификации исследуемого явления: осуществление гражданского права в виде действия или бездействия; вред правам или законным интересам другого лица; существенное нарушение нравственно-правового принципа гражданского права; причинно-следственная связь между осуществлением гражданского права и вредом правам или законным интересам другого лица и существенным нарушением нравственно-правового принципа гражданского права; отношение к последствиям — умышленное или неосторожное.

Признак «вред правам или законным интересам другого лица» свидетельствует, что посредством соответствующего запрета происходит защита интересов участников гражданских правоотношений. Вывод о наличии «существенного нарушения нравственно-правового принципа гражданского права», в частности, предполагает, что если бы законодатель детально урегулировал соответствующие общественные отношения, то в конкретной ситуации невозможность совершить действие (бездействие) следовала бы непосредственно из законодательства. Умысел или неосторожность имеет место именно по отношению к последствиям.

Признаки злоупотребления гражданским правом, отражённые в сформулированном определении, позволяют при развитии отношений выявлять непоименованные в законодательстве формы злоупотребления гражданским правом и с учётом этого пресекать все возможные формы злоупотребления гражданским правом [1-А; 3-А; 5-А; 7-А; 8-А; 9-А; 13-А; 14-А; 15-А; 17-А; 19-А].

4. Специфика противоправности злоупотребления гражданским правом заключается в следующем: осуществление гражданского права как действие (бездействие), входящее в состав злоупотребления гражданским правом, является правомерным и лишь из последствий, к которым оно приводит (вред правам или законным интересам другого лица, существенное нарушение одного из нравственно-правовых принципов гражданского права), следует его противоправность. Цель, способ и иные признаки поведения, не относящиеся к последствиям, могут свидетельствовать о злоупотреблении гражданским правом только тогда, когда их наличие предполагает соответствующие последствия.

При объяснении специфики противоправности злоупотребления гражданским правом необходимо использовать категорию «условия возникновения и существования противоправности». Традиционно используемые в литературе для такого объяснения категории «пределы осуществления права», «пределы права», «видимость правомерности» не позволяют определить особенности злоупотребления гражданским правом как противоправного поведения.

Выявленная специфика противоправности злоупотребления гражданским правом определяет его место в системе противоправных деяний, а также показывает, что противоправность злоупотребления гражданским правом необходимо отражать через указание на последствия или иные признаки, предполагающие наступление соответствующих последствий [1-А; 4-А; 7-А; 8-А; 9-А].

5. Злоупотреблением гражданским правом, в частности, является:

1) осуществление гражданского права при нарушении управомоченным лицом установленной законом или договором обязанности не действовать в противоречии с интересами другого лица, вызывающее причинение вреда правам или законным интересам другого лица;

2) осуществление гражданского права, приводящее к нарушению равенства участников правоотношений, предполагающих равенство для определённой группы лиц, и причинению вреда правам или законным интересам другого лица;

3) осуществление гражданского права, выражающееся в уклонении без разумных причин от совершения определённого действия, если в результате такого уклонения другое лицо не может реализовать своё право (свой законный интерес) или нарушает требования законодательства;

4) осуществление гражданского права, противоречащее предшествующему поведению, а также прежнему письменному заявлению, на которые другая сторона могла обоснованно полагаться, и причиняющее вред правам или законным интересам другого лица;

5) осуществление гражданского права, несмотря на грубое нарушение своих обязанностей, причиняющее вред правам или законным интересам другого лица (грубое нарушение обязанности имеет место тогда, когда причинённый вред неустраним или к возникновению права, осуществление которого происходит, привело нарушение обязанности);

6) осуществление гражданского права путём использования способов защиты нарушенных прав, когда такое осуществление права не позволяет защитить права или законные интересы управомоченного лица, но причиняет вред правам или законным интересам другого лица;

7) осуществление гражданского права в противоречии с его назначением, приводящее к конкретному результату для управомоченного и причиняющее вред правам или законным интересам другого лица, тогда, когда результат, получаемый управомоченным, можно характеризовать как малозначительный по сравнению с причиняемым другому лицу вредом;

8) осуществление гражданского права, если оно не может иметь другой цели, кроме как причинение вреда другому лицу.

Поименованные формы злоупотребления гражданским правом представляют собой систему форм, не выделяемую в рамках какой-либо из существующих в юридической литературе концепций злоупотребления гражданским правом. В каждой из названных форм имеет место уточнение признака «существенное нарушение нравственно-правового принципа гражданского права», что облегчает выявление и описание конкретных случаев злоупотребления гражданским правом.

Приведённые формы злоупотребления гражданским правом, являясь наиболее распространёнными формами исследуемого явления, упрощают квалификацию злоупотребления гражданским правом судом и облегчают защиту прав и законных интересов лиц от злоупотребления гражданским правом [1-А;2-А; 7-А; 8-А; 9-А; 13-А; 16-А; 18-А].

6. Статью 9 ГК предлагаем изложить в новой редакции, включающей: новое наименование статьи («Запрет злоупотребления гражданским правом»); открытый перечень наиболее распространённых форм злоупотребления гражданским правом; указание на возможность лица защищать свои права или законные интересы посредством использования способов защиты прав, предусмотренных в ст. 11 ГК (проект Закона с предлагаемой редакцией ст. 9 ГК — Приложение А).

Изменение наименования ст. 9 ГК с «Пределы осуществления гражданских прав» на «Запрет злоупотребления гражданским правом» обеспечит согласованность наименования и содержания статьи.

Включение в статью соответствующих форм злоупотребления гражданским правом снизит вероятность произвольного толкования нормы, запрещающей злоупотребление гражданским правом, повысит её эффективность, будет способствовать обеспечению единообразия соответствующей судебной практики.

Изложение единственной законодательно закреплённой в настоящее время формы злоупотребления гражданским правом в новой редакции устранит вероятность необоснованных и чрезмерных ограничений гражданских прав.

Указание на возможность пользоваться всем спектром способов защиты прав создаст гарантии по защите лиц, которым причинён вред в результате злоупотребления гражданским правом, от различных проявлений злоупотребления гражданским правом [1-А; 2-А; 3-А; 6-А; 10-А; 11-А; 16-А].

Рекомендации по практическому использованию результатов

Полученные в ходе настоящего исследования результаты могут быть использованы при:

 — совершенствовании национального законодательства (Справка Постоянной комиссии Палаты представителей Национального собрания Республики Беларусь по законодательству — Приложение К, Справка Министерства экономики Республики Беларусь — Приложение Л, Акт Республиканской коллегии адвокатов — Приложение В),

 — проведении криминологической экспертизы проектов законов, иных актов законодательства (Акт и Справка Г У «Научно-практический центр проблем укрепления законности и правопорядка Генеральной прокуратуры Республики Беларусь» — Приложения Е и М),

 — написании методических рекомендаций в сфере правоприменительной деятельности (Акт и Справка Г У «Научно-практический центр проблем укрепления законности и правопорядка Генеральной прокуратуры Республики Беларусь» — Приложения Е и М, Акт Республиканской коллегии адвокатов — Приложение В),

 — юридическом консультировании, правоприменительной практике при разрешении судебных споров (Справка Экономического суда Минской области — Приложение Н),

 — повышении квалификации, проведении обучающих семинаров, преподавании, подготовке учебной литературы (Акт Республиканской коллегии адвокатов — Приложение В, Акт Института переподготовки и повышения квалификации судей, работников прокуратуры, судов и учреждений юстиции Белорусского государственного университета — Приложение Г, Акты Белорусского государственного университета — Приложения Д и И, Акт учреждения образования Федерации профсоюзов Беларуси «Международный университет «МИТСО» — Приложение Ж),

 — дальнейших теоретических изысканиях по вопросам, связанным с совершенствованием механизма запрета злоупотребления гражданским правом.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Список использованных источников

1. Аб Арбiтражнай Камiсii пры Экономiчнай Нарадзе Беларускае Савецкае Соцыялiстычнае Рэспублiкi: зацв. пастановай Цэнтральнага Выканаўчага Камiтэта i Савета Народных Камicараў БССР, 29 студзеня 1926 г. // Збор законаў i загадаў Рабоча-Сялянскага Ўраду Беларускае Соцыялiстычнае Савецкае Рэспублiкi. — 1926. — No 3. — Ст. 9. — С. 48−56.

2. Абаева, Т. В. Правовое регулирование расторжения трудового договора по соглашению сторон и по инициативе работника: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.05 / Т. В. Абаева. — Владикавказ, 2011. — 152 л.

3. Аболонин, В. О. Злоупотребление правом на иск в гражданском процессе Германии: монография / В. О. Аболонин. — М.: Волтерс Клувер, 2009. — 208 с.

4. Абрамович, А. М. Правовой статус советского гражданина / А. М. Абрамович; под ред. В. И. Шабайлова. — Минск: Наука и техника, 1988. — 91 с.

5. Абрамович, А. М. Современное правопонимание и совершенствование гражданского, трудового и уголовного законодательства / А. М. Абрамович // Генетические закономерности права: сборник научных трудов, посвящ. 90-летию со дня рождения профессора С. Г. Дробязко / редкол.: С. А. Балашенко (гл. ред.) [и др.]. — Минск: Бизнесофсет, 2013. — С. 31−41.

6. Автаева, О. Ю. Гражданские правонарушения (сущность и состав): дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / О. Ю. Автаева. — М., 2004. — 166 л.

7. Авдеева, Т. В. Превентивное значение гражданско-правовой ответственности / Т. В. Авдеева // Теория и практика реализации субъективных прав физических и юридических лиц: материалы Междунар. науч.-практ. конф. / отв. ред. И. Н. Колядко. — Минск: БГУ, 2003. — С. 159−160.

8. Агарков, М. М. Обязательство по советскому гражданскому праву / М. М. Агарков // М.: Юридическое изд-во НКЮ СССР, 1940. — 192 с.

9. Агарков, М. М. Проблема злоупотребления правом в советском гражданском праве / М. М. Агарков // Известия Академии наук СССР. Отделение экономики и права. — 1946. — No 6. — C. 424−436.

10. Агарков, М. М. Ценность частного права / М. М. Агарков // Правоведение. − 1992. − No 1. − С. 25−41.

11. Александрова, З. Е. Словарь синонимов русского языка: практический справочник / З. Е. Александрова. — 11-е изд. — М.: Рус. яз., 2001. — 568 с.

12. Алексеев С. С. Общие дозволения и общие запреты в советском праве / С. С. Алексеев. — М.: Юридическая литература, 1989. — 288 с.

13. Алексеев, С. С. Частное право: научно-публицистический очерк / С. С. Алексеев. — М.: Статут, 1999. — 157 с.

14. Амельченя, Ю. А. Злоупотребление правом: теоретическая сущность и вопросы правоприменения / Ю. А. Амельченя, О. А. Бакиновская // ЭТАЛОН. Законодательство Республики Беларусь / Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

15. Анненков, К. Н. Система русского гражданского права: в 6 т. / К. Н. Анненков. — СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1895−1905. — Т. 1: Введение и общая часть. — 1899. — 672 с.

16. Аскназий, С. И. Ст. 1 Гражданского кодекса / C. И. Аскназий // Еженедельник Советской Юстиции. — 1923. — No 9. — С. 890−892.

17. Бабаев, В. К. Презумпции в советском праве: учеб. пособие / В. К. Бабаев. — Горький: Изд-во ГВШ МВД СССР, 1974. — 124 с.

18. Баймаханов, М. Т. Советское право и нравственное формирование личности / М. Т. Баймаханов. — Алма-Ата: Общество «Знание» КазССР, 1975. — 36 с.

19. Байниязова, З. С. Основные принципы российской правовой системы: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / З. С. Байниязова; Саратовская государственная академия права. — Саратов, 2004. — 26 с.

20. Бакаєв, Д. С. Концепцiя зловживання правом у правовiй доктринi: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / Д. С. Бакаєв; Запорiзькiй нацiональний унiверситет Мiнicтерства освiти и наукi країни. — Запорiжжя, 2013. — 20 с.

21. Бакиновская, О. А. Некоторые аспекты злоупотребления правом и возможные критерии его определения / О. А. Бакиновская, Ю. А. Амельченя // ЭТАЛОН. Законодательство Республики Беларусь / Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

22. Бармина, О. Н. Злоупотребление правом как общеправовая категория: теоретико-правовой анализ: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / О. Н. Бармина. — Киров, 2014. — 195 с.

23. Барон, Ю. Система римского гражданского права / Ю. Барон; пер. с 5 нем. изд. Л. Петражицкого. — 2 изд., испр. — М.: Изд-во книжного юридич. магазина А. Ф. Скорова, 1898. — Вып. 1, кн. 1: Общая часть. — 244 с.

24. Бару, М. И. О ст. 1 Гражданского Кодекса / М. И. Бару // Советское государство и право. − 1958. − No 12. — C. 117−120.
25. Башмаков, А. Швейцарский проект Гражданского уложения / А. Башмаков // Журнал Юридического общества при Императорском Санкт- 158 Петербургском университете. — СПб.: Тип. Правительствующего Сената, 1897. — Кн. 10 (Декабрь). — С. 72−97.

26. Беккариа, Ц. О преступлениях и наказаниях / Ц. Беккариа; пер. И. Соболева. — Радом: Типо-литография И. С. Тржебинского, 1878. — 136 с.

27. Бекназар-Юзбашев, Г. Т. Злоупотребление правом и принцип доброй совести в гражданском праве России и Германии: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / Г. Т. Бекназар-Юзбашев.  М., 2010.  211 л.

28. Белов, В. А. Гражданское право. Общая часть: учебник / В. А. Белов. — М.: АО «Центр ЮрИнфор», 2002. — 639 с.

29. Белов, В. А. Добросовестность, разумность, справедливость как принципы гражданского права / В. А. Белов // Законодательство. — 1998. — No 8. — С. 49−52.

30. Белов, В. А. Злоупотребление правом в налоговой сфере / В. А. Белов // Арбитражная практика. — 2002. — No 1. — С. 33−40.

31. Белоножкин, А. Ю. Содержание и формы злоупотребления субъективным гражданским правом: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / А. Ю. Белоножкин. — Волгоград, 2005. — 206 л.

32. Беляева, Т. А. Злоупотребление правом: законно, но несправедливо [Электронный ресурс] / Т. А. Беляева // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

33. Березин, А. А. Пределы правоприменительного усмотрения: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / А. А. Березин; Нижегородская академия. — Н. Новгород, 2007. — 25 с.

34. Бержель, Ж. Л. Общая теория права / Ж. Л. Бержель; под общ. ред. В. И. Даниленко; пер. с фр. — М.: Изд. дом NOTA BENE, 2000. — 576 с.

35. Берман, Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования / Г. Дж. Берман; пер. с англ. — 2-е изд. — М.: МГУ: Издат. группа ИНФРА-М- НОРМА, 1998. — 624 с.

36. Бернгефт, Ф. Гражданское право Германии / Ф. Бернгефт, И. Колер; под ред. В. М. Нечаева; пер. с нем. — СПб.: Сенат. Тип., 1910. — 429 c.

37. Бесецкая, Н. А. Римское гражданское право: учеб.-метод. комплекс для студентов юридических спец. / Н. А. Бесецкая. — Новополоцк: ПГУ, 2008. — 348 с.

38. Беспалый, Ю. Н. Принципы добросовестности, разумности и справедливости в гражданско-правовых отношениях Республики Беларусь: дис. … канд. юр. наук.: 12.00.03 / Ю. Н. Беспалый. — Минск, 2010. -125 л.

39. Бибило, В. Н. Проблемы правоведения: избранные труды / В. Н. Бибило. — Минск: Право и экономика, 2011. — 356 с.

40. Бибило, В. Н. Сущность субъективного права участников уголовного процесса / В. Н. Бибило // Право и демократия. — 2014. — Вып. 25. — С. 272−286.

41. Бобков, А. В. Судебная практика по спорам, вытекающим из договоров долевого строительства коммерческой недвижимости [Электронный ресурс] / А. В. Бобков // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

42. Богданов, Е. Категория «добросовестности» в гражданском праве / Е. Богданов // Российская юстиция. — 1999. − No 9. — С. 12−14.

43. Большой толковый словарь современного русского языка: ок. 60 000 слов / Д. Н. Ушаков [и др.]; под ред. Д. Н. Ушакова. — М.: АСТ: Астрель, 2009. — 1238 с.

44. Бондаренко, Н. Л. Перспективы исследования проблем принципов гражданского права / Н. Л. Бондаренко // Правовое регулирование осуществления и защиты прав физических и юридических лиц: материалы Междунар. науч.- практ. конф., посвящ. 90-летию профессора В. Ф. Чигира, Минск, 4−5 ноября 2014 г. / редкол.: И. Н. Колядко (гл. ред.) [и др.]. — Минск: Право и экономика, 2014. — С. 80−82.

45. Бондаренко, Н. Л. Принципы гражданского права Республики Беларусь, их реализация в нормотворческой и правоприменительной деятельности: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.03 / Н. Л. Бондаренко. — Минск, 2009. — 259 л.

46. Бондаренко, Н. Л. Проблема формирования эффективно действующей системы принципов гражданского права Республики Беларусь / Н. Л. Бондаренко // Вестник Пермского Университета. Юридические науки. — 2012. — Выпуск 4 (18). — С. 56−63.

47. Бородин, В. В. Некоторые философско-правовые аспекты проблемы злоупотребления правами и свободами человека / В. В. Бородин, В. И. Крусс. — Правоведение. — 2002. — No 6. — С. 34−56.

48. Бочков, А. А. Единство правовых и моральных норм как важное условие построения правового государства в Республике Беларусь / А. А. Бочков // Правовое государство: теория, проблемы, перспективы: материалы Междунар. науч.-практ. конф., Барановичи, 2−3 ноября 2006 г. / редкол.: В. И. Кочурко (гл. ред.) [и др.]. — Барановичи: БарГУ, 2006. — C. 60−63.

49. Брагинский, М. И. Договорное право: в 5 кн. / М. М. Брагинский, В. В. Витрянский. — 2-е изд., стереотипное. — М.: Статут, 2000. — Кн. 2: Договоры о передаче имущества. — 800 с.

50. Брагинский, М. И. Осуществление и защита гражданских прав. Сделки. Представительство. Доверенность. Исковая давность / М. И. Брагинский // Вестник Высшего Арбитражного Суда Р Ф. − 1995. − No 7. — С. 99−113.

51. Братусь, C. H. О пределах осуществления гражданских прав: ст. 5 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик / C. H. Братусь // Правоведение. − 1967. − No 3. — С. 79−86.

52. Братусь, C. Н. Понятие, содержание и формы судебной практики / C. Н. Братусь, А. Б. Венгеров // Судебная практика в советской правовой системе: сб. науч. ст. / под ред. С. Н. Братуся. — М.: Юридическая литература, 1975. — С. 8−73.

53. Братусь, С. Н. Предмет и система советского гражданского права / С. Н. Братусь // Всесоюзный институт юридических наук. Курс советского гражданского права. — М.: Госюриздат, 1963. — 197 с.

54. Бюллетень Верховного суда РСФСР. — М.: Московская правда, 1961. — No 6. — 16 с.

55. Вабищевич, С. С. Значение понятий добросовестность и «недобросовестность» в сфере гражданско-правового регулирования / С. С. Вабищевич // Актуальные проблемы гражданского права: научный журнал / под ред. И. А. Маньковского. — Минск: Международный университет «МИТСО», 2016. − No 1 (7). — С. 19−27.

56. Вабищевич, С. С. Проблема злоупотребления правом в современной цивилистической доктрине / С. С. Вабищевич // Юстиция Беларуси. — 2011. — No 11 (116). — С. 31−34.

57. Вавилин, Е. В. Механизм осуществления гражданских прав и исполнения обязанностей: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.03 / Е. В. Вавилин. — М., 2009. — 425 л.

58. Варул, В. А. Принцип добросовестности при осуществлении субъективных гражданских прав / В. А. Варул // Правовое регулирование осуществления и защиты прав физических и юридических лиц: материалы Междунар. науч.-практ. конф., посвящ. 90-летию профессора В. Ф. Чигира, Минск, 4−5 ноября 2014 г. / редкол.: И. Н. Колядко (гл. ред.) [и др.]. — Минск: Право и экономика, 2014. — С. 82−85.

59. Василевич, Г. А. Источники белорусского права: принципы, нормативные акты, обычаи, прецеденты, доктрина / Г. А. Василевич. — Минск: Тесей, 2005. — 136 с.

60. Василевич, Г. А. Правомерное поведение и злоупотребление правом [Электронный ресурс] / Г. А. Василевич, С. Г. Василевич // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

61. Васильев, Ю. С. Взаимодействие права и морали / Ю. С. Васильев // Советское государство и право. − 1966. − No 11. − С. 12−20.

62. Васильева, Ж. А. Договорные проценты: обогащение кредитора и «удавка» для должника / Ж. А. Васильева // Вестник Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь. — 2010. — No 7. — С. 47−50.

63. Васьковский, Е. В. Цивилистическая методология. Ч. 1. Учение о толковании и применении гражданских законов / Е. В. Васьковский. — Одесса: «Экономическая» типография, 1901. — 376 с.

64. Вележев, С. С. Правовая норма и юридический казус: соотношение и взаимообусловленность: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / С. С. Вележев. — СПб., 2007. — 184 л.

65. Венгеров, А. Б. Теория государства и права: учебник / А. Б. Венгеров. — 3-е изд. — М.: Юриспруденция, 2000. — 528 с.

66. Вішнеўская, І. У. Гісторыя палітычнай і прававой думкі Беларусі: дапаможн. для студэнтаў выш. навуч. устаноў / І. У. Вішнеўская. — Мінск: Тэсей, 2004. — 272 с.

67. Вильнянский, С. И. Значение судебной практики в гражданском праве / С. И. Вильнянский // Ученые труды ВИЮН / под ред. проф. И. Т. Голякова. − М.: Юрид. изд-во МЮ СССР, 1947. − Вып. 9. − С. 239−290.

68. Виниченко, Ю. В. Разумность в гражданском праве Российской Федерации: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / Ю. В. Виниченко. − Иркутск, 2003. — 190 л.

69. Витушко, В. А. Курс гражданского права. Общая часть: науч.-практ. пособие / В. А. Витушко. — Минск: БГЭУ, 2001. — 414 с.

70. Витушко, В. А. Социальный функционализм личности, ее частных прав и свобод / В. А. Витушко // Актуальные проблемы гражданского права: научный журнал / под ред. И. А. Маньковского. — Минск: Международный университет «МИТСО», 2016. − No 1 (7). — С. 28−52.

71. Вишневский, А. Ф. Право и законодательство в неразрывном единстве / А. Ф. Вишневский, В. А. Кучинский // Право в современном белорусском обществе: сб. науч. тр. / редкол.: В. И. Семенков (гл. ред.) [и др.]; Нац. центр законодательства и правовых исследований Респ. Беларусь. — Минск: Право и экономика, 2012. — Вып. 7. — С. 9−18.

72. Вишневский, А. Ф. Соотношение права и законодательства как проблема современной юриспруденции / А. Ф. Вишневский, В. А. Кучинский // Pravo.by. — 2016. — No 5. — C. 10−14.

73. Волков, А. В. Злоупотребление гражданскими правами: проблемы теории и практики: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.03 / А. В. Волков. — М., 2010. — 423 л.

74. Волков, А. В. Понятие «обход закона» в доктрине и в практике гражданского права / А. В. Волков // Законы России: опыт, анализ, практика. — 2013. — No 1. — С. 67−81.

75. Волынкина, М. В. Принцип добросовестности в гражданском праве / М. В. Волынкина // Актуальные проблемы нравственности: материалы Междунар. науч.-практ. конф., Москва, 9−16 мая 2009 г. — М.: РИПО ИГУМО и ИТ, 2009. — С. 15−24.

76. Вольфсон, В. Л. Противодействие злоупотреблению правом в российском гражданском законодательстве: монография / В. Л. Вольфсон. — М.: Проспект, 2014. — 143 с.

77. Вороной, В. Добросовестность как гражданско-правовая категория / В. Вороной // Законодательство. — 2002. — No 6. — С. 10−21.

78. Всеобщая декларация прав человека [Электронный ресурс]: принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 дек. 1948 г. // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

79. Всеобщий гражданский кодекс Австрии от 1 июня 1811 г. [Электронный ресурс]: с изм. и доп.: текст по состоянию на 27 июля 2010 г. // КонсультантПлюс. Россия /ЗАО «Консультант Плюс». — М., 20 170.

80. Гавзе, Ф. И. О юридической природе собственности в Советском Союзе: доклад в правовой секции Института белорусской культуры / Ф. И. Гавзе // Весьцi Народнага камiсарыяту юстыцыi Беларускае ССР. — 1927. — No 8. — С. 25−29.

81. Гаврилов, В. Н. Категория субъективного права в отечественном правоведении: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / В. Н. Гаврилов; Казанский государственный университет им. В. И. Ульянова-Ленина. — Казань, 2006. — 22 с.

82. Гаджиев, Г. А. Конституционные принципы добросовестности и недопустимости злоупотребления субъективными правами / Г. А. Гаджиев // Государство и право. — 2002. — No 7. — С. 54−62.

83. Гамбаров, Ю. С. Курс гражданского права: в 2 т. / Ю. С. Гамбаров. — СПб.: типография М. М. Стасюлевича, 1911. — Т. 1: Часть общая. — 688 с.

84. Гегель, Г. Сочинения: в 14 т. / Г. Гегель. — М.: Гос. изд-во, парт. изд-во, соцэкгиз, гос. изд-во полит. лит., изд-во соц.-эконом. лит., 1929−1959. — Т. 7: Философия права. — М.: Соцэкгиз, 1934. — 384 с.

85. Генкин, Д. М. История советского гражданского права 1917−1947 / Д. М. Генкин, И. Б. Новицкий, Н. В. Рабинович; под ред. Д. М. Генкина. — М.: Юрид. изд-во Мин-ва юстиции СССР, 1949. — 543 с.

86. Гессен, И. В. Основные проблемы гражданского права (Новый труд проф. И. А. Покровского) / И. В. Гессен // Право: еженедельная юридическая газета. — 1916. — No 4. — С. 233−245.

87. Годунов, В. Н. Обязательства вследствие причинения вреда: общие положения / В. Н. Годунов // Проблемы гражданского права и процесса: сб. науч. ст. / ГрГУ им. Я. Купалы; редкол.: И. Э. Мартыненко (отв. ред.) [и др.]. — Гродно: ГрГУ, 2010. — С. 71−86.

88. Годунов, В. Н. Хозяйственные отношения: понятие, принципы и методы правового регулирования / В. Н. Годунов // Проблемы гражданского права и процесса: сб. науч. ст. / ГрГУ им. Я. Купалы; редкол.: И. Э. Мартыненко (отв. ред.) [и др.]. — Гродно: ГрГУ, 2009. — С. 35−50.

89. Годэмэ, Е. Общая теория обязательств / Е. Годэмэ; пер. с фр. И. Б. Новицкого. — М.: Юрид. изд-во Мин-ва юстиции СССР, 1948. — 511 с. 90. Гойхбарг, А. Применение гражданских законов судом / А. Гойхбарг // Советское Право. − 1923. − No 3 (6). — С. 3−11.

91. Гольденвейзер, А. А. В защиту права: статьи и речи / А. А. Гольденвейзер. — Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952. — 269 с. 92. Гольденвейзер, Я. С. «О материальной, а не формальной правде» и
«О широком просторе усмотрения суда» в проекте об обязательствах: докл. чл. о-ва Я. С. Гольденвейзера, чит. в собр. о-ва 23 окт. 1899 г. / Я. С. Гольденвейзер. — Киев: Тип. Имп. Ун-та св. Владимира, акц. общество Н. Т. Корчак-Новицкого, 1901. — 14 с.

93. Гончарова, Г. К вопросу о значении понятия существенного вреда по делам о преступлениях против интересов службы / Г. Гончарова // Законность и правопорядок. — 2011. — No 3 (19). — С. 30−34.

94. Гражданский кодекс. Модель. Рекомендательный законодательный акт Содружества Независимых Государств [Электронный ресурс]: принят Межпарламентской Ассамблеей государств — участников Содружества Независимых Государств 29 окт. 1994 г. // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

95. Гражданский кодекс Азербайджанской Республики [Электронный ресурс]: 28 дек. 1999 г. No 779-IГ: текст Кодекса по состоянию на 11 нояб. 2016 г. — Режим доступа: http://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017.

96. Гражданский кодекс Белорусской Социалистической Советской Республики: принят Постановлением Президиума Центрального исполнительного комитета Белоруссии 2 февр. 1923 г. — Минск: Изд-во отдела законодательных предложений НКЮ БССР, 1927. — 116 с.

97. Гражданский кодекс Кыргызской Республики (часть первая) [Электронный ресурс]: 8 мая 1996 г. No 15: текст Кодекса по состоянию на 23 июля 2016 г. — Режим доступа: http://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017.

98. Гражданский кодекс Республики Армения [Электронный ресурс]: 28 июля 1998 г. No 3Р-239: текст Кодекса по состоянию на 30 дек. 2015 г. — Режим доступа: http://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017.

99. Гражданский кодекс Республики Беларусь [Электронный ресурс]: принят Палатой представителей 28 окт. 1998 г.: одобр. Советом Респ. 19 нояб. 1998 г. // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

100. Гражданский кодекс Республики Казахстан (общая часть) [Электронный ресурс]: 27 дек. 1994 г.: текст Кодекса по состоянию на 26 июля 2016 г. — Режим доступа: http://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017.

101. Гражданский кодекс Республики Таджикистан (часть первая) [Электронный ресурс]: 30 июня 1999 г.: текст Кодекса по состоянию на 23 июля

2016 г. — Режим доступа: http://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017. 102. Гражданский кодекс Республики Узбекистан (часть первая)

[Электронный ресурс]: 21 дек. 1995 г. No 163-I: текст Кодекса по состоянию на 20 авг. 2015 г. — Режим доступа: http://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017.

103. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) [Электронный ресурс]: 30 нояб. 1994 г. No 51-ФЗ: текст Кодекса по состоянию на 3 июля 2016 г. — Режим доступа: ttp://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017.

104. Гражданский кодекс Туркменистана [Электронный ресурс]: 17 июля 1998 г. No 294-I: текст Кодекса по состоянию на 22 февр. 2012 г. — Режим доступа: http://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017.
105. Гражданский кодекс Украины [Электронный ресурс]: 16 янв. 2003 г. No 435-IV: текст Кодекса по состоянию на 16 окт. 2016 г. — Режим доступа: http://www.base.spinform.ru. — Дата доступа: 13.01.2017.

106. Гражданский кодекс Франции (Кодекс Наполеона) [Электронный ресурс]: 21 марта 1804 г.: с изм. и доп.: текст Кодекса по состоянию на 1 сент. 2011 г. // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

107. Гражданский процессуальный кодекс БССР: c изм. на 1 мая 1940 г. / Нар. комиссариат юстиции БССР. — Минск: Гос. изд-во при СНК БССР, 1940. — 150 с.

108. Гражданский процессуальный кодекс Республики Беларусь [Электронный ресурс]: принят Палатой представителей 10 дек. 1998 г.: одобр. Советом Респ. 18 дек. 1998 г. // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

109. Гражданское право БССР: учебник: в 2 т. / К. А. Борзова [и др.]; под ред. В. Ф. Чигира. — Минск: Изд-во БГУ, 1975−1977. — Т. 1. — 1975. — 384 с.

110. Гражданское право БССР: учебник: в 2 т. / К. А. Борзова [и др.]; под ред. В. Ф. Чигира. — Минск: Изд-во БГУ, 1975−1977. — Т. 2. — 1977. — 352 с.

111. Гражданское право России. Часть 1: учебник / под ред. З. И. Цыбуленко. — М.: Юристъ, 2000 — 464 с.

112. Гражданское право: актуальные проблемы теории и практики / под общ. ред. В. А. Белова. — М.: Юрайт-Издат, 2008. — 993 с.

113. Гражданское право: учебник: в 2 т. / под ред. О. Н. Садикова. — М.: Юр. фирма «КОНТРАКТ»: «ИНФРА-М», 2006. — Т. 1. — 493 с.

114. Гражданское право: учебник: в 3 т. / Н. Д. Егоров [и др.]; под ред. А. П. Сергеева, Ю. К. Толстого. — 4-е изд., перераб. и доп. — М.: Проспект, 2006. — Т. 1. — 776 с.

115. Гражданское право: учебник: в 3 т. / А. В. Каравай [и др.]; под ред. д-ра юрид. наук, профессора В. Ф. Чигира. — Минск: Амалфея, 2008−2011. — Т. 1. — 2008. — 864 с.

116. Гражданское право: учебник: в 3 т. / Т. В. Авдеева [и др.]; под ред. д-ра юрид. наук, профессора, засл. юриста БССР В. Ф. Чигира. — Минск: Амалфея, 2007−2011. — Т. 3. — 2011. — 560 с.

117. Гражданское право. Общая часть: учебн. пособие / В. А. Витушко [и др.]; под ред. В. А. Витушко. — Минск: БГЭУ, 1998. — 284 с.

118. Гражданское право. Часть 1: учебник / Т. И. Илларионова [и др.]; под ред. проф. Т. И. Илларионовой, Б. И. Гонгало, В. М. Плетнева. — М.: Норма, Инфра-М, 1998. — 464 с.

119. Гражданское уложение Германии от 18 августа 1896 г.: текст Кодекса по состоянию на 31 дек. 2007 г. / под ред. В. Бергманна. — 3-е изд., доп. — М.: WoltersKluwerRussia, 2008. — 850 с.

120. Гражданское уложение: в 5 кн.: проект Высочайше учрежденной Редакционной Комиссии по составлению Гражданского уложения. — СПб.: Государственная типография, 1895−1899. — Кн. 5: Обязательства (с объяснениями, извлеченными из трудов Редакционной комиссии): в 5 т. — Т. 5: ст. 937−1106. — 1899. — 696 с.

121. Гражданское уложение: в 5 кн.: проект Министра Юстиции от 14 октября 1913 г. — СПб.: Государственная типография, 1913. — Кн. 5: Обязательственное право. — 1913. — 277 с.

122. Грамадзянскi кодэкс Беларускай ССР: зацверджаны Вярхоўным Саветам БССР 11 чэрвеня 1964 г. — Мiнск: Выдавецтва Беларусь, 1965. — 440 с.

123. Грамоты XIV — XVI вв. Великого княжества Литовского // [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://rep.barsu.by/handle/handle/395. — Дата доступа: 25.07.2016.

124. Гредескул, Н. А. К учению об осуществлении права: Интеллектуальный процесс, требующийся для осуществления права: социальное юридическое исследование / Н. А. Гредескул. — Харьков: Тип. Адольфа Дарре, 1900. — 235 с.

125. Грель, Я. В. Злоупотребления сторон процессуальными правами в гражданском и арбитражном процессе: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.15 / Я. В. Грель. — Новосибирск, 2006. — 207 с.

126. Грибакин, А. В. Право как предмет науки / А. В. Грибакин // Российский юридический журнал. — 2002. — No 3. — С. 27−35.

127. Грибанов, В. П. Основные проблемы осуществления и защиты гражданских прав: автореф. дис. … д-ра юрид. наук: 12.172 / В. П. Грибанов; МГУ им. М. В. Ломоносова. — М., 1970. — 28 с.

128. Грибанов, В. П. Ответственность за нарушение гражданских прав и обязанностей / В. П. Грибанов. — М.: Знание, 1973. — 96 с.

129. Грибанов, В. П. Право личной собственности в период развернутого строительства коммунизма / В. П. Грибанов, Л. А. Дульнева. — М.: Госуд. изд-во юрид. лит-ры, 1963. — 52 с.

130. Грибанов, В. П. Пределы осуществления и защиты гражданских прав / В. П. Грибанов. — М.: Изд-во Московского ун-та, 1972. — 284 с.

131. Грибанов, В. П. Принципы осуществления гражданских прав / В. П. Грибанов // Вестник Московского ун-та. — 1966. — No 3. — С. 10−23.

132. Грунтов, И. О. Принцип личной виновной ответственности в уголовном законодательстве: дисс. … д-ра юрид. наук: 12.00.08 / И. О. Грунтов. — Минск, 2014. — 328 с.

133. Грушецкий, Ю. К. Бездействие — основание к исключению из состава участников общества с ограниченной ответственностью (пример из судебной практики) [Электронный ресурс] / Ю. К. Грушецкий // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

134. Грэдынгер, М. Да дзесяцігоддзя Грамадзянскага кодэкса ў БССР / М. Грэдынгер. — Менск: Выд-ва Беларускай Акадэміі навук, 1933. — 76 с. 135. Грэдынгер, М. Пра агульна-саюзныя падставы гаспадарчага права. — Менск: Друкарня Беларускай Акадэмii навук, 1932. — 60 c.

136. Губар, О. С. Поняття і правова природа зловживання правами в сучасному цивільному праві України / О. С. Губар // Бюлетень Міністерства юстиції України. — 2012. — No 1. — С. 104−113.

137. Гуев, А. Н. Постатейный комментарий к части первой Гражданского кодекса Российской Федерации / А. Н. Гуев. — 3-е изд., доп. и перераб. — М.: ИНФРА-М, 2003. — 972 с.

138. Гукасян, Р. Проблема интереса в советском гражданском процессуальном праве / Р. Гукасян. — Саратов: Приволжское книжное изд-во, 1970. — 190 с.

139. Гурвич, М. А. Судебное решение. Теоретические проблемы / М. А. Гурвич. − М.: Юрид. лит., 1976. — 176 с.

140. Давид, Р. Основные правовые системы современности / Р. Давид, К. Жоффре-Спинози; пер. с фр. В. А. Туманова. — М.: Междунар. отношения, 1999. — 398 с.

141. Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. / В. И. Даль. — М.: ОЛМА-ПРЕСС; ОАО ПФ «Красный пролетарий», 2006. — Т. 1: А−З. — 640 с.; Т. 3: П−Р. — 576 с.

142. Данилюк, С. Е. Конституционно-правовые основания ограничения прав и свобод личности / С. Е. Данилюк // Веснiк Канстытуцыйнага Суда Рэспублiкi Беларусь. — 2016. — No 3. — С. 148−165.

143. Данкварт, Г. Гражданское право и общественная экономия. Этюды / Г. Данкварт; пер. с нем. Цитовича. − СПб.: Издание Заленского и Любарского, 1866. − 217 с.

144. Дернбург, Г. Пандекты. Т. 2. Вещное право / Г. Дернбург; пер. с нем. А. Ю. Блоха [и др.]; под ред. А. Ф. Мейендорфа. — 6-е изд., испр. — СПб.: Государственная типография, 1905. — 364 с.

145. Дерюгина, Т. В. Теоретические проблемы в сфере осуществления субъективных гражданских прав: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.03 / Т. В. Дерюгина. — Волгоград, 2010. — 437 л.

146. Дзербіна, Г. В. Права і сям’я ў Беларусі эпохі Рэнесансу / Г. В. Дзербіна. — Мінск: Тэхналогія, 1997. — 175 с.

147. Дигесты Юстиниана: в 8 т. / отв. ред. Л. Л. Кофанов; пер. с латинского. — М.: Статут, 2002. — Т. 1, кн. I-IV. — 680 с.

148. Дигесты Юстиниана. Избранные фрагменты в пер. и с примеч. И. С. Перетерского. — М.: Наука, 1984. — 456 с.

149. Диденко, А. Г. Соотношение категорий справедливости, разумности и добросовестности в гражданском праве / А. Г. Диденко // Правовое регулирование осуществления и защиты прав физических и юридических лиц: материалы междунар. науч.-практ. конф., посвящ. 90-летию профессора В. Ф. Чигира, Минск, 4−5 ноября 2014 г. / редкол.: И. Н. Колядко (гл. ред.) [и др.]. — Минск:
Право и экономика, 2014. — С. 104−109.

150. Добровольский, В. И. Корпоративное право для практикующих юристов [Электронный ресурс] / В. И. Добровольский // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

151. Довнар, Т. И. Выдающийся европейский памятник права XVI ст. / Т. И. Довнар // Право и демократия. — 2013. — Вып. 24. — С. 15−27.

152. Довнар, Т. И. Особенности исторической эволюции белорусской государственности / Т. И. Довнар // Теоретико-методологические и конституционные основы развития системы права Республики Беларусь: сб. ст. / Белорусский государственный университет. — Минск: Право и экономика, 2011. — С. 14−37.

153. Доманжо, В. П. Вопрос об ответственности за вред, причиненный при осуществлении права, в проекте нашего гражданского уложения / В. П. Доманжо // Сборник статей по гражданскому и торговому праву памяти профессора Г. Ф. Шершеневича. — М.: Издание бр. Башмаковых, 1915. — 
C. 319−339.

154. Доманжо, В. П. Ответственность за вред, причиненный путем злоупотребления правом / В. П. Доманжо // Ученые записки Казанского Императорского университета. − Казань, 1913. − Кн. 5. − С. 1−27.

155. Дробязко, С. Г. Наше право, наша мораль / C. Г. Дробязко. — Минск: Нар. асвета, 1981. — 48 с.

156. Дробязко, С. Г. Принципы в праве / С. Г. Дробязко // Проблемы развития юридической науки и совершенствования правоприменительной практики: сб. науч. тр. — Минск: БГУ, 2005. — С. 27−33.

157. Дулов, А. В. Нравственные основы культуры судебной деятельности / А. В. Дулов // Юстыцыя Беларусi. — 2000. — No 1. — С. 12−14.

158. Дурново, Н. А. Злоупотребление правом как особый вид правового поведения (теоретико-правовой анализ): дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / Н. А. Дурново. — Н. Новгород, 2006. — 170 с.

159. Дювернуа, Н. Л. Чтения по гражданскому праву: в 2 т. / Н. Л. Дювернуа. — 3-е изд. — СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1899. — Т. 1: Введение и часть общая. — 935 с.

160. Дюги, Л. Общие преобразования гражданского права со времени Кодекса Наполеона / Л. Дюги; под ред. и с предисл. А. Г. Гойхбарг; пер. с фр. М. М. Сиверс. — М.: Гос. изд-во, 1919. — 110 c.

161. Дюги, Л. Социальное право, индивидуальное право и преобразование государства / Л. Дюги; пер. А. Либензон. — СПб.: Издание Юридического книжного магазина Н. К. Мартынова, 1909. — 80 с.

162. Дюркгейм, Э. О разделении общественного труда. Метод социологии / Э. Дюркгейм; пер. с фр. и послесловие Л. Б. Гофмана. — М.: Наука, 1990. — 575 с.

163. Егоров, А. В. Обход закона: использование разрешённой правом формы ради запрещённой правом цели / А. В. Егоров // Вестник международного коммерческого арбитража. — 2011. — No 2. — С. 169−190.

164. Ельяшевич, В. Б. Школа свободного права / В. Б. Ельяшевич // Журнал Министерства юстиции. — 1910. — No 9. — С. 278−300.

165. Емельянов, В. И. Разумность, добросовестность, незлоупотребление гражданскими правами / В. И. Емельянов. − М.: Лекс-Книга, 2002. — 160 c.

166. Ермоленко, Е. В. Злоупотребление правом на продажу доли в праве общей собственности на недвижимое имущество / Е. В. Ермоленко, М. Ю. Макарова // Управление в социальных и экономических системах: материалы XX международной научно-практической конференции, г. Минск, 20 мая 2011 г. / Минский ин-т управления; редкол.: Н. В. Суша [и др.]. — Минск, 2011. — С. 128−130.
167. Ерошенко, А. А. Осуществление субъективных гражданских прав в противоречии с их назначением / А. А. Ерошенко // Правоведение. − 1972. − No 4. − С. 27−36.

168. Жеребкин, В. Е. Логический анализ понятий права / В. Е. Жеребкин. — Киев: Вища школа, 1976. — 150 с.

169. Зайцева, С. Г. Злоупотребление правом как правовая категория: вопросы теории и практики: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / С. Г. Зайцева. — Коломна, 2003. — 198 л.

170. Законы Гражданские (Свод законов гражданских и межевых: ч. 1): по официальному изданию 1832 г. — 3-е изд. — СПб.: Тип. II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1835. — 818 с.

171. Законы Гражданские (Свод законов гражданских и межевых: ч. 1): по официальному изданию 1842 г. — СПб.: Тип. II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1842. — 700 с.

172. Законы гражданские (Свод законов Российской империи: т. X, ч. 1): по официальному изданию 1900 г. с включением статей по Продолжениям 1906−1908 гг. и позднейших узаконений с приведением разъяснений, извлеченных из решений кассационных департаментов, общего их собрания и департаментов 1 и 2-го Правительствующего сената / Сост. Н. И. Арефа. — СПб.:
Изд. В. П. Анисимова, 1910. — 1632 с.

173. Законы гражданские (Свод законов Российской империи: т. Х, ч. 1): по новому официальному изданию 1900 г. с объяснениями по решениям Гражданского кассационного департамента и общих собраний его с уголовным, I и II департаментами Правительствующего сената / сост. А. Боровиковский. — 11-е изд., доп. и испр. — СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1904. — 923 с.

174. Законы Гражданские (Свод законов Российской империи: т. X, ч. 1): по официальному изданию 1857 г. — СПб.: Тип. II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1857. — 491 с.

175. Законы гражданские с разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов / И. М Тютрюмов; сост. Я. М. Тютрюмов. — 4-е изд., испр. и значит. доп. — СПб.: Изд. юрид. книжн. магазина И. И. Зубкова под фирмою «Законоведение», 1913. — 1906 с.

176. Зарян, Д. Г. Объективная сторона правонарушения: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / Д. Г. Зарян; Казанский государственный университет им. В. И. Ульянова-Ленина. — Казань, 2006. — 28 с.

177. Зельдович, Б. З. Проблемы «честного и нечестного» бизнеса / Б. З. Зельдович // Актуальные проблемы нравственности: материалы Междунар. науч.-практ. конф., Москва, 9−16 мая 2009 г. — М.: РИПО ИГУМО и ИТ, 2009. — С. 42−50.

178. Землянинова, Е. А. Статут Великого княжества Литовского 1529 г. как социально-интегративный юридический документ / Е. А. Землянинова // Сборник научных статей студентов, магистрантов, аспирантов: в 2 т. / сост. С. В. Анцух; под общ. ред. В. Г. Шадурского. — Минск: Четыре четверти, 2011. — Т. 1. — С. 148- 151.

179. Зом, Р. Институции: История и система римского гражданского права. Ч. 2: Система. Вып. 1: Общая часть и вещное право / Р. Зом; под ред. А. Н. Беликова; пер. Нина Кесслер. — Сергиев Посад: Тип. И. И. Иванова, 1916. — 368 c.

180. Ибрагимова, М. В. Злоупотребление субъективным гражданским правом: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / М. В. Ибрагимова. — Рязань, 2005. — 161 л.

181. Иванова, С. А. Принцип социальной справедливости в гражданском праве России: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.01, 12.00.03 / С. А. Иванова. — М., 2006. — 415 л.

182. Иеринг, Р. Борьба за право / Р. Иеринг; пер. с 7-го нем. изд. С. Гинзбурга. — Киев: Тип. А. К. Брун, 1893. — 71 с.

183. Иеринг, Р. Дух римского права на различных ступенях его развития: Ч. 1 / Р. Иеринг; пер. с 3-го испр. нем. изд. — СПб.: Тип. В. Безобразова и комп., 1875. — 309 с.

184. Иеринг, Р. Цель в праве: в 2 т. / Р. Иеринг; под ред. В. Р. Лицкого; пер. В. Р. Лицкого, Н. В. Муравьева, Н. Ф. Дерюжинского. — СПб.: Изд. Н. В. Муравьева, 1881. — Т. 1. — 412 с.

185. Избрехт, П. А. Злоупотребление гражданскими правами в сфере предпринимательской деятельности: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / П. А. Избрехт. — Екатеринбург, 2000. — 198 л.

186. Илларионова, Т. И. Система гражданско-правовых охранительных мер / Т. И. Илларионова. — Томск: Изд-во Томск. ун-та, 1982. — 168 с. 187. Iнструкцыйны лiст Грамадзянскай касацыйнай калегii Вярхоўнага суду БССР, 1928 г., No 1 // Зборнік чынных пастаноў пленума, цыркуляраў і інструкцый
Вярхоўнага суду БССР за 1924−1930 гг. — С. 132−139.

188. Iнструкцыйны лiст Грамадзянскай касацыйнай калегii Вярхоўнага суду БССР, 1929 г., No 1 // Зборнік чынных пастаноў пленума, цыркуляраў і інструкцый Вярхоўнага суду БССР за 1924−1930 гг. — С. 144−154.

189. Информационное письмо Президиума Высшего Арбитражного суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 25 нояб. 2008 г., No 127 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017. 190. Ионцев, М. Г. Корпоративные захваты: слияния, поглощения, гринмэйл / М. Г. Ионцев. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: Ось-89, 2006.- 224 с.

191. Иоффе, О. С. Избранные труды: в 4 т. / О. С. Иоффе. — СПб.: Юридический центр Пресс, 2003−2010. — Т. 4. — 2010. — 690 с. 192. Иоффе, О. С. Обязательственное право / О. С. Иоффе. − М.: Юрид. лит.,
1975. — 872 с.

193. Иоффе, О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву / О. С. Иоффе. — Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1955. — 310 с.

194. Иоффе, О. С. Пределы осуществления субъективных гражданских прав / О. С. Иоффе, В. П. Грибанов // Советское государство и право. − 1967. − No 7. − С. 76−85.

195. Иоффе, О. С. Советское гражданское право / О. С. Иоффе. — М.: Юридическая литература, 1967. — 494 с.

196. Иоффе, О. С. Цивилистическая доктрина империализма: учеб. пособие / О. С. Иоффе. — Владивосток: Изд-во Дальневост. гос. ун-та, 1974. — 55 c.

197. Исаков, В. Б. Юридические факты в советском праве / В. Б. Исаков. — М.: Юридическая литература, 1984. — 144 с.

198. История философии: Запад — Россия — Восток: учеб. пособие: в 2 кн. / Ю. А. Шичалин [и др.]; под общ. ред. Н. В. Мотрошиловой. — М.: Греко- латинский кабинет, 1995−1996. — Кн. 1: Философия древности и средневековья. — 1995. — 480 с.

199. Кадурин, А. Ю. Гражданско-правовые последствия злоупотребления гражданским правом / А. Ю. Кадурин // Pravo.by. — 2014. — No 6. — С. 40−45.

200. Кадурин, А. Злоупотребление гражданским правом как правонарушение / А. Кадурин // Законность и правопорядок. — 2014. — No 3. — C. 58−62.

201. Кадурин, А. Ю. Злоупотребление гражданским правом: понятие и признаки / А. Ю. Кадурин // Промышленно-торговое право. — 2016. — No 9. — С. 93−96.

202. Кадурин, А. Ю. Злоупотребление правом: гражданско-правовой аспект / А. Ю. Кадурин. — Минск: Галiяфы, 2014. — 184 с.

203. Кадурин, А. Ю. Категория «злоупотребление гражданским правом»: проблема понимания / А. Ю. Кадурин // Проблемы правопонимания и правоприменения в прошлом, настоящем и будущем цивилизации: сб. ст. Междунар. науч.-практ. конф., Минск, 27 апр. 2016 г.: в 2 ч. / Междунар.
ун-т «МИТСО»; редкол.: И. А. Маньковский (гл. ред.) [и др.]. — Минск: Междунар. ун-т «МИТСО», 2016. — Ч. 1. — С. 223−225.

204. Кадурин, А. Ю. Недопустимость аморального поведения как основа запрета злоупотребления гражданским правом / А. Ю. Кадурин // Правовое регулирование осуществления и защиты прав физических и юридических лиц: материалы Междунар. науч.-практ. конф., посвящ. 90-летию профессора В. Ф. Чигира, Минск, 4−5 ноября 2014 г. / редкол.: И. Н. Колядко (гл. ред.) [и др.]. — Минск: Право и экономика, 2014. — С. 30−32.

205. Кадурин, А. Особенности и проблемы индивидуального регулирования при квалификации злоупотребления гражданским правом / А. Кадурин // Юстыцыя Беларуci. — 2014. — No 5. — С. 71−74.

206. Кадурин, А. Ю. Сравнительно-правовой анализ формулировок запрета злоупотребления гражданским правом в гражданских кодексах постсоветских стран / А. Ю. Кадурин // Вестник Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь. — 2012. — No 8. — С. 146−151.

207. Кадурин, А. Ю. Формы злоупотребления гражданским правом / А. Ю. Кадурин // Промышленно-торговое право. — 2015. — No 1. — С. 85−90.

208. Калинин, С. А. О методологии изложения эволюции сущности права / С. А. Калинин // Право и политика: сб. науч. тр. — 2003. — No 11. — С. 4−12.

209. Каменков, В. С. Принцип добросовестности в договорном праве Беларуси, Европы, России / В. С. Каменков // Юрисконсульт. — 2008. — No 5. — С. 14−24.

210. Каменков, В. С. Справедливо ли судебное решение? / В. С. Каменков // Вестник Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь. — 2013. — No 9. — С. 114−122.

211. Кандинский, В. X. К вопросу о невменяемости / В. Х. Кандинский. Петроград: Изд-во Е. К. Кандинской, 1890. — 245 с.

212. Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант; под общ. ред. В. Ф. Асмуса, А. В. Гулыги, Т. И. Ойзермана. — М.: Мысль, 1963−1966. — Т. 4, ч. 1: Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука. Основы метафизики нравственности. Критика практического разума. — М.: Мысль, 1965. — 544 с.

213. Канторович, Я. А. Основные идеи гражданского права / Я. А. Канторович. — Харьков: Юрид. изд.-во НКЮ УССР, 1928. — 309 с.

214. Канторович, Я. А. Первая статья гражданского кодекса / Я. А. Канторович // Право и жизнь. — 1925. — Кн. 2−3. — С. 3−11.

215. Кархалев, Д. Н. Стадии гражданского правонарушения / Д. Н. Кархалев // Гражданское право: федеральный научно-практический журнал. — 2014. — No 2. — C. 3−5.

216. Кашанина, Т. В. Юридическая техника: учебник / Т. В. Кашанина. — М.: Эксмо, 2007. — 521 с.

217. Кашкина, Е. В. Гуманизм как принцип юридической ответственности по российскому законодательству: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / Е. В. Кашкина. — М., 2003. — 187 л.

218. Кашница, И. О сущности права: исследование / И. Кашница. — Варшава: Тип. Медицинской газеты, 1872. — 197 с.

219. Кирюшкин, Р. А. Злоупотребление правом: монография / Р. А. Кирюшкин. — М.: КНОРУС, 2015. — 192 с.

220. Ковалева, Н. А. Злоупотребление правом по гражданскому законодательству Российской Федерации: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / Н. А. Ковалева. — М., 2005. — 165 л.

221. Ковкель, Н. Ф. Логические особенности легальных дефиниций и способы легального дефинирования правовых понятий / Н. Ф. Ковкель // Веснiк Беларускага дзяржаўнага эканамічнага універсітэта. — 2007. — No 3 (62). — С. 83−89. 222. Кодекс Республики Беларусь о браке и семье [Электронный ресурс]: принят Палатой представителей 3 июня 1999 г.: одобр. Советом Респ. 24 июня 1999 г. // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой
информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

223. Кодекс чести судьи Республики Беларусь [Электронный ресурс]: принят на первом съезде судей Республики Беларусь 5 дек. 1997 г. // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

224. Кодирзода, Т. К. Проблемы злоупотребления субъективными гражданскими правами: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / Т. К. Кодирзода. — Душанбе, 2016. — 195 л.

225. Колер, Й. Шекспир с точки зрения права (Шейлок и Гамлет) / Й. Колер; пер. с нем. — СПб.: Изд. Я. Канторовича, 1895. — 191 с.

226. Комиссарова, Е. Г. Принципы в праве и основные начала гражданского законодательства: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.03 / Е. Г. Комиссарова. — Екатеринбург, 2002. — 303 л.

227. Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации части первой (постатейный) / Авилов Г. Е. [и др.]; отв. ред. О. Н. Садиков. — 3-е изд., испр., доп. и перераб. с использованием судебно-арбитражной практики. — М.: Юридическая фирма «Контракт»: ИНФРА-М, 2005. — 1062 с.

228. Конвенция о защите прав человека и основных свобод ETS N 005 [Электронный ресурс]: заключена в Риме 4 нояб. 1950 г. // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

229. Кондратюк, Д. Л. Нравственно-правовые принципы в гражданском праве России (на примере справедливости, гуманизма, разумности и добросовестности): дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / Д. Л. Кондратюк. — М., 2006. — 170 л.

230. Конституция Республики Беларусь [Электронный ресурс]: с изм. и доп., принятыми на респ. референдумах 24 нояб. 1996 г. и 17 окт. 2004 г. // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

231. Конт, О. Общий обзор позитивизма / О. Конт; под ред. Э. Л. Радлова; пер. с фр. — 2-е изд. — М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2011. — 296 с.

232. Концепция развития гражданского законодательства Российской Федерации [Электронный ресурс]: одобр. решением Совета при Президенте Российской Федерации по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства 10 окт. 2009 г. // КонсультантПлюс. Россия /
ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

233. Костевич, К. С. Злоупотребление правами в сфере труда: проблемные вопросы / К. С. Костевич, Е. М. Попок, К. Л. Томашевский // Труд. Профсоюзы. Общество. — Октябрь-декабрь 2011. — No 4 (34). — С. 58−61.

234. Красюк, В. Ф. Свобода и ответственность как доминанты функционирования правового государства / В. Ф. Красюк // Правовое государство: теория, проблемы, перспективы: материалы Междунар. науч.-практ. конф., Барановичи, 2−3 ноября 2006 г. / Барановичский гос. ун-т; редкол.: В. И. Кочурко (гл. ред.) [и др.]. — Барановичи: БарГУ, 2006. — C. 89−90.

235. Крашенинников, Е. А. Интерес и субъективное гражданское право / Е. А. Крашенинников // Правоведение. — 2000. — No 3. — С. 133−141.

236. Крусс, В. И. Злоупотребление правом: учеб. пособие / В. И. Крусс. — М.: Норма, 2010. — 176 с.

237. Крусс, В. И. Права и свободы человека и гражданина. Актуальные проблемы злоупотребления правами и свободами человека / В. И. Крусс // Государство и право. — 2002. — No 7. — С. 46−53.

238. Кудрявцев, В. Н. Закон и пределы правомерного поведения / В. Н. Кудрявцев, Н. С. Малеин // Советское государство и право. − 1980. − No 10. — С. 31−38.

239. Кудрявцев, В. Н. Объективная сторона преступления / В. Н. Кудрявцев. — М.: Гос. изд-во юрид. лит., 1960. — 244 с.

240. Кудрявцев, В. Н. Правовое поведение: норма и патология / В. Н. Кудрявцев. — М.: Наука, 1982. — 288 с.

241. Кузнецов, А. А. Злоупотребление правом в правоотношениях между акционером и акционерным обществом: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / А. А. Кузнецов. — Самара, 2012. — 173 с.

242. Кузнецова, О. А. Презумпции в российском гражданском праве: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / О. А. Кузнецова. − Екатеринбург, 2001. — 217 л.

243. Кузнецова, О. А. Специализированные нормы российского гражданского права: теоретические проблемы: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.03 / О. А. Кузнецова. — Екатеринбург, 2007. — 430 л.

244. Куликова, Л. А. Закон или судейское усмотрение / Л. А. Куликова // Юридический мир. − 2000. − No 12. — C. 47−54.

245. Курбатов, А. Недопустимость злоупотребления правом как способ установления пределов реализации (удовлетворения) интересов / А. Курбатов // Хозяйство и право. − 2000. − No 12. — С. 37−47.

246. Лазарев, В. В. Применение советского права / В. В. Лазарев. — Казань: Изд-во Казанского ун-та, 1972. — 200 с.

247. Лазарев, В. В. Пробелы в праве и пути их устранения / В. В. Лазарев. — М.: Юрид. лит., 1974. — 184 с.

248. Лаппа-Старженецкая, Е. А. [Рецензия] / Е. А. Лаппа-Старженецкая // Журнал Министерства Юстиции. — 1916. — Кн. 6. — С. 326−336. — Рец. на кн.: Покровский, И. А. Основные проблемы гражданского права / И. А. Покровский // Итоги науки. — М.: Т-во «Мир», 1916. — С. 9−282.

249. Лаппо, И. И. Подкоморский суд в Великом княжестве Литовском в конце XVI и начале XVII века / И. И. Лаппо // Журнал Министерства народного просвещения. — 1899. — Август. — С. 341−403.

250. Леанович, Е. Б. Обход закона в международном частном праве и злоупотребление правом (шикана) в гражданском праве [Электронный ресурс] / Е. Б. Леанович // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр». — Минск, 2017.

251. Логика: учебник для юридич. вузов / под ред. В. И. Кириллова. — 6-е изд., перераб. и доп. — М.: Т К Велби, изд-во Проспект, 2008. — 240 с.

252. Лосев, В. Существенный вред в составах преступлений против интересов службы / В. Лосев // Законность и правопорядок. — 2013. — No 4 (28). — С. 57−61.

253. Лукьянцев, А. А. Ответственность при осуществлении предпринимательской деятельности в гражданском законодательстве России: теория и судебная практика: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.03/ А. А. Лукьянцев. — Ростов-на-Дону, 2005. — 384 л.

254. Маковский, А. Л. Code Civil Франции и кодификация гражданского права в России (связи в прошлом, проблемы влияния и совершенствования) / А. Л. Маковский // Вестник Высшего Арбитражного Суда Р Ф. — 2005. — No 2. — С. 137−148.

255. Макуня. Некалькi думак аб грамадзянскiм праве / Макуня // Весьцi Народнага камiсарыяту юстыцыi Беларускае ССР. — 1927. — No 2−3. — С. 12−14.

256. Малеин, Н. С. Гражданский закон и права личности в СССР / Н. С. Малеин. — М.: Юрид. лит., 1981. — 216 с.

257. Малеин, Н. С. Юридическая ответственность и справедливость / Н. С. Малеин. — М.: Манускрипт, 1992. — 204 с.

258. Малеина, М. Н. Содержание и осуществление личных неимущественных прав граждан: проблемы теории законодательства / М. Н. Малеина // Государство и право. — 2000. − No 2. − С. 16−21.

259. Маликов, Е. Ю. Правовая природа злоупотреблений субъективным гражданским правом: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / Е. Ю. Маликов. − Волгоград, 2010. — 180 л.

260. Малинин, М. И. К вопросу об основных принципах гражданского права и гражданского уложения / М. И. Малинин. — Одесса: Тип. П. А. Зеленаго (Б. Г. Ульриха), 1882. — 21 с.

261. Малиновский, А. А. Злоупотребление субъективным правом как юридический феномен: дис. … д-ра юрид. наук: 12.00.01 / А. А. Малиновский. М., 2009.  404 л.

262. Малиновский, А. А. Усмотрение в праве / А. А. Малиновский // Государство и право. — 2006. — No 4. — С. 102−104.

263. Манкевич, В. В. Понятие и сущность злоупотребления субъективным гражданским правом / В. В. Манкевич // Право в современном белорусском обществе: сб. науч. трудов / редкол.: В. И. Семенков (гл. ред.) [и др.]; Национальный центр законодательства и правовых исследований Респ. Беларусь. — Минск: ФУАинформ, 2013. — Вып. 8. — С. 432−439.

264. Манкевич, В. В. Пределы осуществления гражданских прав / В. В. Манкевич // Право в современном белорусском обществе: сб. науч. тр. / редкол.: В. И. Семенков (гл. ред.) [и др.]; Нац. центр законодательства и правовых исследований Респ. Беларусь. — Минск: Право и экономика, 2012. — Вып. 7. — С. 317−322.

265. Манкевич, И. П. К вопросу о пределах осуществления гражданских прав / И. П. Манкевич, В. В. Манкевич // Правовое регулирование осуществления и защиты прав физических и юридических лиц: материалы Междунар. науч.- практ. конф., посвящ. 90-летию профессора В. Ф. Чигира, Минск, 4−5 ноября 2014 г. / редкол.: И. Н. Колядко (гл. ред.) [и др.]. — Минск: Право и экономика, 2014. — С. 30−32.

266. Маньковский, И. А. Гражданское право. Общая часть: в 3 т. / И. А. Маньковский, С. С. Вабищевич. — Минск: Междунар. ун-т «МИТСО», 2013. — Т. 2: Гражданские правоотношения: в 2 полутомах. — Полутом 2. — 416 с.

267. Маньковский, И. А. Императивные нормы в системе гражданского права / И. А. Маньковский // Труд. Профсоюзы. Общество. − 2012. − No 4. − С. 74−78.

268. Маркс, К. Полное собрание сочинений: в 50 т. / К. Маркс, Фр. Энгельс. — 2-ое изд. — М.: Госполитиздат, 1954−1981. — Т. 20: Анти-Дюринг. Диалектика природы / Фр. Энгельс. — 1961. — 827 с.

269. Мартинович, И. И. Судебно-правовая реформа в Республике Беларусь. Суд присяжных и другие нововведения в законодательстве о судоустройстве / И. И. Мартинович, М. И. Пастухов. — Минск: Шк. предпринимателя «Амалфея», 1995. — 224 с.

270. Мартыненко, И. Э. Бесхозяйственное содержание историко-культурных ценностей как злоупотребление правом / И. Э. Мартыненко // Теория и практика реализации субъективных прав физических и юридических лиц: материалы Междунар. науч.-практ. конф. / отв. ред. И. Н. Колядко. — Минск: БГУ, 2003. — С. 159−160.

271. Мартыненко, И. Э. Бесхозяйственное использование историко- культурных ценностей: новые подходы к применению ст. 241 ГК / И. Э. Мартыненко // Правовое регулирование осуществления и защиты прав физических и юридических лиц: материалы Междунар. науч.-практ. конф., посвящ. 90-летию профессора В. Ф. Чигира, Минск, 4−5 нояб. 2014 г. / редкол.: И. Н. Колядко (гл. ред.) [и др.]. — Минск: Право и экономика, 2014. — С. 171−173.

272. Матанцев, Д. А. Категория злоупотребления правом в гражданском и семейном законодательстве и доктрине Российской Федерации: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / Д. А. Матанцев; Российский государственный социальный университет. — М., 2012. — 24 с.

273. Матвеев, Г. К. Вина в советском гражданском праве / Г. К. Матвеев. — Киев: Изд-во Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко, 1955. — 307 с.

274. Маштаков, И. В. Сравнительно-правовая характеристика правонарушений: дисс. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / И. В. Маштаков. — Тольятти, 2005. — 161 с.

275. Международный пакт о гражданских и политических правах [Электронный ресурс]: принят резолюцией 2200 А (XXI) Генеральной Ассамблеи от 16 дек. 1966 г. // Режим доступа: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/pactpol.shtml. — Дата доступа: 30.07.2016.

276. Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах [Электронный ресурс]: принят резолюцией 2200 А (XXI) Генеральной Ассамблеи от 16 дек. 1966 г. // Режим доступа: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/pactecon.shtml. — Дата доступа: 30.07.2016.

277. Мiлетич, О. А. Зловживання правом: теоретико-прикладний аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / О. А. Мiлетич; Нацiональний педагогiчний унiверситет iменi М. П. Драгоманова. — Київ, 2015. — 18 с.

278. Минникес, И. А. Объективно-противоправное деяние: дисс. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / И. А. Минникес. — Свердловск, 1987. — 203 с.

279. Михайлов, С. В. Категория интереса в гражданском (частном) праве: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / С. В. Михайлов. — М., 2000. — 255 л.

280. Михайловский, И. В. Очерки философии права / И. В. Михайловский. — Томск: В. М. Посохин, 1914. — Т. 1. — 632 с.

281. Молчан, О. Л. Законный интерес и его защита в трудовом праве / О. Л. Молчан // Труд. Профсоюзы. Общество. — Октябрь-декабрь 2013. — No 4 (42). — С. 58−61.

282. Морандьер, Ж. Л. Гражданское право Франции: в 3 т. / Ж. Л. Морандьер; пер. и вступ. статья Е. А. Флейшиц. — М.: Изд-во Иностр. лит- ры, 1958−1961. — Т 1. — 1958. − 742 с.

283. Муранов, А. И. Проблема «обхода закона» в материальном и коллизионном праве: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / А. И. Муранов. — М., 1999. − 272 л.

284. Мурашко, Л. О. К проблеме понятия субъективных прав: права статутные или индивидуализированные / Л. О. Мурашко // Теория и практика реализации субъективных прав физических и юридических лиц: материалы Междунар. науч.-практ. конф. / отв. ред. И. Н. Колядко. — Минск: БГУ, 2003. — С. 25−27.

285. Муромцев, С. А. Гражданское право Древнего Рима / С. А. Муромцев. — М.: Тип. А. И. Мамонтова, 1883. — 697 с.

286. Мусарский, С. В. Обзор судебной практики применения норм о запрете злоупотребления правом (ст. 10 ГК РФ): полный анализ всей судебной практики за 1995−2011 годы [Электронный ресурс] / С. В. Мусарский // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

287. Наумов, А. Е. Злоупотребление правом: теоретико-правовой аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / А. Е. Наумов; МГУ им. М. В. Ломоносова. — М., 2010. — 25 с.

288. Научно-практический комментарий к Гражданскому кодексу Белорусской ССР / К. А. Борзова [и др.]; под общ. ред. В. Ф. Чигира. — Минск: Беларусь, 1991. — 528 с.

289. Нерсесянц, B. C. Философия права: учебник / B. C. Нерсесянц. — М.: Норма, 2005. — 656 с.

290. Новгородцев, П. И. Из лекций по истории философии права: Учения нового времени XVI−XVIII вв. / П. И. Новгородцев. — М.: Книж. дело, 1904. — 188 с.

291. Новгородцев, П. И. Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве / П. И. Новгородцев. — М.: Университетская типография, 1901. — 248 с.

292. Новгородцев, П. И. Нравственный идеализм. Манифесты русского идеализма / П. И. Новгородцев; сост. и коммент. В. В. Сапова. — М.: Астрель, 2009. — 1072 с.

293. Новицкий, И. Б. Принцип доброй совести в проекте обязательственного права / И. Б. Новицкий // Вестник гражданского права. — 1916. − No 6. − С. 56−90.

294. Новицкий, И. Б. Принцип доброй совести в проекте обязательственного права (окончание) / И. Б. Новицкий // Вестник гражданского права. — 1916. − No 8. − С. 87−108.

295. Новицкий, И. Б. Римское право: учебник / И. Б. Новицкий. — 7-е изд., стереотипное. — М.: Гуманитарное знание Теис, 2005. — 310 с.

296. Нольде, А. Очередные вопросы в литературе гражданского права (литературное обозрение) / А. Нольде // Вестник гражданского права. — 1916. — No 2. — С. 145−165.

297. О введении в действие гражданского кодекса Р.С.Ф.С.Р.: постановление президиума ЦИК Белоруссии, 2 февр. 1923 г. // Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства Социалистической Советской Республики Белоруссии. — 1923. — No 3. — Ст. 29.

298. О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части первой Гражданского кодекса Российской Федерации [Электронный ресурс]: Федеральный Закон Рос. Федерации, 30 дек. 2012 г., No 302-ФЗ // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

299. О внесении изменений и дополнений в Гражданский кодекс Республики Беларусь [Электронный ресурс]: Закон Респ. Беларусь, 3 марта 1994 г., No 2840- XII // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.
300. О внесении изменений и дополнений в некоторые законы Республики Беларусь по вопросам хозяйственных обществ [Электронный ресурс]: Закон Респ. Беларусь, 15 июля 2015 г., No 308-З // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

301. О дебюрократизации государственного аппарата и повышении качества обеспечения жизнедеятельности населения [Электронный ресурс]: Директива Президента Республики Беларусь, 27 дек. 2006 г., No 2 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

302. О некоторых вопросах применения хозяйственными судами законодательства, регулирующего недействительность сделок [Электронный ресурс]: постановление пленума Высшего Хозяйственного Суда Респ. Беларусь, 28 окт. 2005 г., No 26 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

303. О некоторых вопросах применения хозяйственными судами статьи 314 Гражданского кодекса Республики Беларусь [Электронный ресурс]: постановление Президиума Высшего Хозяйственного Суда Республики Беларусь, 8 авг. 2002 г., No 24 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

304. О некоторых вопросах рассмотрения дел с участием коммерческих организаций и их учредителей (участников) [Электронный ресурс]: постановление Пленума Высшего Хозяйственного Суда Респ. Беларусь, 31 окт. 2011 г, No 20 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац.
центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

305. О патентах на изобретения, полезные модели, промышленные образцы [Электронный ресурс]: Закон Респ. Беларусь, 16 дек. 2002 г., No 160-З // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

306. О порядке сдачи в аренду капитальных строений (зданий, сооружений), изолированных помещений, машино-мест, их частей, находящихся в республиканской собственности [Электронный ресурс]: положение, утверждённое Указом Президента Республики Беларусь, 29 мар. 2012 г., No 150 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

307. О порядке совершения регистрационных действий в отношении предприятия как имущественного комплекса [Электронный ресурс]: положение, утверждённое постановлением Совета Министров Респ. Беларусь, 1 июня 2004 г., No 650 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

308. О применении судами законодательства при разрешении споров, связанных с правом собственности на жилые помещения [Электронный ресурс]: постановление Пленума Верховного Суда Респ. Беларусь, 26 мар. 2003 г., No 2 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

309. О противодействии монополистической деятельности и развитии конкуренции [Электронный ресурс]: Закон Респ. Беларусь, 12 дек. 2013 г., No 94- З // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

310. О свободе договора и ее пределах [Электронный ресурс]: постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации, 14 марта 2014 г., No 16 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

311. О состоянии конституционной законности в Республике Беларусь в 2010 году [Электронный ресурс]: решение Конституционного Суда Республики Беларусь, 25 янв. 2011 г., No Р-565/2011 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

312. О состоянии конституционной законности в Республике Беларусь в 2011 году [Электронный ресурс]: решение Конституционного Суда Республики Беларусь, 18 янв. 2012 г., No Р-680/2012 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

313. О состоянии конституционной законности в Республике Беларусь в 2015 году [Электронный ресурс]: решение Конституционного Суда Республики Беларусь, 20 янв. 2016 г., No Р-1028/2016 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

314. О стимулировании предпринимательской деятельности на территории средних, малых городских поселений, сельской местности [Электронный ресурс]: Декрет Президента Респ. Беларусь, 7 мая 2012 г., No 6 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

315. О судебной практике по делам о лишении родительских прав [Электронный ресурс]: постановление Пленума Верховного Суда Респ. Беларусь, 26 сент. 2002 г., No 7 // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

316. О товарных знаках и знаках обслуживания [Электронный ресурс]: Закон Респ. Беларусь, 5 февр. 1993 г., No 2181-XII // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

317. О хозяйственных обществах [Электронный ресурс]: Закон Респ. Беларусь, 9 дек. 1992 г., No 2020-XII // КонсультантПлюс. Беларусь / ООО «ЮрСпектр», Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. — Минск, 2017.

318. Об отчуждении строений и садов, расположенных на землях трудового пользования: Циркуляр Народного Комиссариата Юстиции и Народного Комиссариата Земледелия БССР, 19 октября 1925 г., No 53 // Бюллетень Совета Народных Комиссаров БССР. — 1925. — No 9 (декабрь). — Минск: Издание НКВД БССР, 1925. — С. 15−16.

319. Оболонский, А. В. Драма российской политической истории: система против личности / А. В. Оболонский.  М.: Юрист, 1994.  352 с.

320. Общая теория права и государства: учебник / под ред. В. В. Лазарева. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: Юристъ, 1996. — 472 с.

321. Общая теория права: учебник / Ю. А. Дмитриев [и др.]; под общ. ред. А. С. Пиголкина. — 2-е изд. — М.: Изд-во МГТУ им. Н. Э. Баумана, 1998. — 384 с.

322. Общее Гражданское уложение Австрийской Империи 1811 г.: издание Редакционной Комиссии по составлению Гражданского Уложения / пер. Г. Вербловский. − СПб.: Тип. Правительствующего Сената, 1884. — 421 с.

323. Одегнал, Е. А. Злоупотребление правом как явление правовой действительности: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.01 / Е. А. Одегнал; Ставропольский государственный университет. — Ставрополь, 2009. — 19 с.

324. Ожегов, С. И. Словарь русского языка: 57 000 слов / С. И. Ожегов; под ред. Н. Ю. Шведовой. − 20-е изд. − М.: Русский язык, 1988. — 750 с.

325. Ойгензихт, В. А. Мораль и право: Взаимодействие. Регулирование. Поступок / В. А. Ойгензихт. — Душанбе: Ирфон, 1987. — 160 с.

326. Ойгензихт, В. А. Проблема риска в гражданском праве (часть общая) / В. А. Ойгензихт. — Душанбе: Ирфон, 1972. — 225 с.

327. Определение Верховного Суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 4 марта 2008 г., дело No 5-В07−165 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

328. Определение Высшего Арбитражного суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 24 сент. 2007 г., No 11 581/07 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

329. Определение Высшего Арбитражного суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 11 июля 2008 г., дело No 8390/08 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

330. Определение Высшего Арбитражного суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 21 янв. 2010 г., дело No ВАС-18 003/09 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

331. Определение Высшего Арбитражного суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 16 дек. 2010 г., дело No ВАС-16 930/10 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

332. Определение Высшего Арбитражного суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 11 февр. 2011 г., дело No ВАС-958/11 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

333. Определение Высшего Арбитражного суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 29 июля 2011 г., дело No ВАС-9400/11 // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

334. Определение Конституционного Суда Российской Федерации [Электронный ресурс]: 8 июня 2004 г., дело No 226-О // КонсультантПлюс. Россия / ЗАО «Консультант Плюс». — М., 2017.

335. Определение Судебной коллегии по гражданским делам Минского городского суда, 23 окт. 2014 г. // Архив суда Советского района г. Минска. — 2014. — Дело No 2−921/2014.

336. Определение экономического суда города Минска об отказе в принятии заявления о возбуждении приказного производства, 24 июля 2015 г. // Архив экономического суда г. Минска. — 2015. — Дело No 01−17/3356/296-Опи.

337. Определения Гражданской кассационной коллегии Верховного Суда РСФСР / Судебная практика РСФСР: приложение к «Еженедельнику Советской Юстиции». — 1929. — No 1. — С. 6−9.

338. Определения Гражданской Кассационной Коллегии Верховного Суда РСФСР / Судебная практика РСФСР: приложение к «Еженедельнику Советской Юстиции». — 1929. — No 18. — С. 1−9.

339. Орловский, П. Е. Право собственности в практике Верховного Суда СССР / П. Е. Орловский / Социалистическая законность. — 1944. — No 9−10. — С. 6−16.

340. Осипов, А. А. Интерес и субъективное гражданское право: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / А. А. Осипов; Российская государственная академия интеллектуальной собственности. — М., 2011. — 28 с.

341. Основы гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик 1961 г. — Режим доступа: www.zakon.law7.ru/legal2/se15/pra-vo15239/index.htm. — Дата доступа: 11.05.2014.

342. Основы гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик 1991 г.: утв. ВС СССР 31.05.1991 No 2211−1: офиц. текст и постатейный комментарий. — М.: ИПП «ЮКАНГ», 1993. — 306 с.

343. Особенности применения в немецком гражданском праве понятия «обход закона». Комментарии по поводу предложения ввести данное понятие в ст. 10 ГК РФ: Заключение Института зарубежного и международного частного права им. Макса Планка (Гамбург) // Вестник гражданского права. — 2011. — Т. 11. — No 2. — С. 271−285.

344. Офман, Е. М. Злоупотребление правом субъектами трудовых отношений: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.05 / Е. М. Офман; Уральская государственная юридическая академия. — Екатеринбург, 2006. — 25 с.

345. Пахман, С. В. История кодификации гражданского права: в 2 т. / С. В. Пахман. − СПб.: Тип. Второго Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1876. − Т. 1. — 472 с.

346. Пашин, В. М. Институт злоупотребления субъективными правами de lege ferenda / В. М. Пашин // Актуальные проблемы гражданского права: сб. статей / под ред. О. Ю. Шилохвоста. — М.: НОРМА, 2003. − Вып. 7. — С. 28−62.

347. Пашутiна, В. Ю. Зловживання корпоративними правами: цивiльно- правовiй аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03 / В. Ю. Пашутiна; Національна академія прокуратури України. — Київ, 2014. — 18 с.

348. Перетерский, И. Принудительные и диспозитивные нормы в обязательственном праве гражданского кодекса / И. Перетерский // Советское право. — 1924. — No 4. — С. 68−80.

349. Петражицкий, Л. И. Акционерная компания. Акционерные злоупотребл